После разговора со Звягой я отправился в «святая святых» Вороножского. В его химическую лабораторию, расположенную в отдельном помещении старого заводского корпуса. Еще в коридоре я услышал его характерное бормотание, перемежаемое звоном колб.
Толкнув тяжелую дверь, я окунулся в привычную атмосферу: запах реактивов, шипение горелок, тихое бульканье загадочных растворов. Сам хозяин лаборатории обнаружился у дальнего стола, его седые всклокоченные волосы торчали в разные стороны еще более безумно, чем обычно.
— Николаус, голубчик, — ворковал он, обращаясь к любимой колбе с катализатором, — ты только посмотри, какая красота получается при добавлении молибдена!
— Борис Ильич, — окликнул я его. — Как продвигаются исследования?
Вороножский обернулся, его глаза лихорадочно блестели:
— Леонид Иванович! Как хорошо, что вы пришли! Мы с Николаусом такое открыли… — он метнулся к столу с приборами. — Смотрите!
На специальной подставке располагались образцы стали, каждый был пронумерован и снабжен подробным описанием обработки.
— Вот этот, — он благоговейно поднял один из образцов, — обработан по новой технологии. Структура получается просто невероятная! А твердость… — он схватил микрометр, — взгляните сами!
Я внимательно осмотрел образец. Действительно, результаты впечатляли.
— А состав катализатора? — спросил я.
— О! — Вороножский просиял. — Это особая история. Николаус подсказал добавить… — он воровато оглянулся и понизил голос до шепота, — редкоземельные элементы. В микродозах! Представляете?
Он метнулся к шкафу с реактивами, извлекая какие-то пробирки:
— Смотрите, при взаимодействии с поверхностью металла образуется особая структура. Карбиды распределяются равномерно, а зерно становится мельче.
— А воспроизводимость процесса? — перебил я его восторженные объяснения.
— Николаус все контролирует! — Вороножский погладил колбу с катализатором. — Мы уже провели серию экспериментов. Вот график зависимости.
Он развернул на столе длинную ленту самописца, испещренную кривыми и пометками.
— Видите? Процесс стабильный, результаты повторяются с точностью до процента. А если добавить еще вот этот компонент… — он потянулся к дальней полке.
Внезапно его рука задела какую-то колбу. Я едва успел подхватить падающий сосуд.
— Ох, простите, — смутился Вороножский. — Я когда увлекаюсь, все роняю.
— Ничего страшного, — успокоил я его. — Лучше расскажите, как вы планируете масштабировать процесс для промышленного производства.
Его глаза снова загорелись:
— У меня уже есть схема реактора! — он метнулся к чертежной доске. — Вот смотрите: подача реагентов здесь, система контроля температуры тут, а это…
Следующий час он рассказывал о тонкостях химического процесса, периодически обращаясь к «Николаусу» за подтверждением своих слов. Несмотря на все странности, его разработки были безупречны с технической точки зрения.
— И последнее, — он достал из сейфа запечатанную пробирку. — Это экспериментальный состав. По моим расчетам, он должен увеличить прочность стали еще на тридцать процентов. Мы с Николаусом как раз собирались…
В этот момент из дальнего угла лаборатории раздалось шипение — какой-то раствор начал выкипать.
— Ой! — Вороножский метнулся к плите. — Простите, нужно спасать эксперимент!
Я направился к выходу, провожаемый его бормотанием и звоном химической посуды. Что ж, несмотря на все чудачества, Вороножский был настоящим гением. А его «Николаус», похоже, действительно приносил удачу в экспериментах.
Уже в дверях я обернулся:
— Борис Ильич, подготовьте, пожалуйста, подробный отчет по новой технологии. И образцы для испытаний.
— Конечно-конечно! — донеслось из глубины лаборатории. — Мы с Николаусом уже работаем над этим!
Впрочем, не все шло так гладко.
Вечером, когда я разбирал чертежи в кабинете, дверь распахнулась. На пороге стоял Звонарев, его обычно спокойное лицо выражало тревогу.
— Леонид Иванович… У нас проблема, — он положил на стол папку с результатами испытаний. — Серьезная проблема.
Я раскрыл документы. График испытаний двигателя показывал резкое падение мощности после пятого часа работы.
— Температура в камере сгорания превышает все допустимые пределы, — Звонарев нервно поправил очки. — Система охлаждения не справляется. А самое страшное, что появились микротрещины в головке блока. При такой нагрузке мотор просто развалится.
В кабинет вошла Варвара, следом появился Руднев. Их лица были непривычно серьезными.
— Я перепроверила расчеты, — Варвара разложила на столе графики. — При форсировании мощности тепловыделение растет не линейно, а по экспоненте. Нужно полностью менять конструкцию системы охлаждения.
— А прецизионные детали не выдерживают таких температур, — добавил Руднев, нервно теребя пуговицу на своем лиловом сюртуке. — Даже с учетом всех допусков и специальной обработки.
Я внимательно изучал данные. Ситуация действительно складывалась серьезная. Без решения проблемы перегрева нечего было и думать о создании танкового двигателя.
— Что говорит Вороножский? — спросил я.
