Конечно же, такое понятие, как «надо», сыну освоить пока трудно.
— Каша невкусная.
— Что ты такое говоришь? Вкусная. Я пробовала.
— Невкусная. У папы вкусная!
— Точно такая же, — терпеливо замечаю я.
— Нет!
— Ладно, — вздыхаю. — Если невкусно, оставь. Проголодаешься, поешь у бабушки.
Подхватываю одной рукой тарелку, второй Егора из кресла вынимаю. Ставлю на пол, он сразу же убегает мыть руки — вышколил Тихомиров. Еще раз вздыхаю и отправляю кашу в мусорное ведро.
К приходу тети Полины Егор немного отходит. Прежде чем она появляется, нам удается немного поиграть его любимыми самолетами.
— Я тебя люблю, — чувствую необходимость сказать.
Ловлю и прижимаю к груди.
— Я тебя тоже, — бормочет сын.
Оставляет на моей щеке смазанный поцелуй и соскакивает снова на пол.
Мишина мама при виде Егора вся светится. Каждый раз как замечаю это, сердце сжимается. Подхватывая малыша, не перестает улыбаться, но в глазах поблескивают слезы. Счастья. Я надеюсь, что это только оно.
— Ну что, чемпион? Готов к приключениям?
— Да! — выкрикивает Егор.
И они сразу же направляются к двери. Я несу сменные вещи.
— Миша заедет? — уточняет тетя Поля, забирая у меня сумку.
— Да. Говорил, что заберет сам.
— Окей. Только пусть не спешит. У нас много планов.
И снова у меня сжимается сердце.
— Напишу ему о ваших планах, — улыбаюсь я.
— Ну, все тогда… Целуй маму, чемпион, и полетим.
Тянусь и сама целую сына. Машу рукой, когда выходят за дверь и спешу ее захлопнуть, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы.
Впервые остаюсь в квартире Тихомирова одна. Нужно собираться в университет. Этим я и занимаюсь, но как-то лениво. Подвиваю кончики волос, подкрашиваю глаза и прохожусь по губам блеском. Над платьем недолго думаю. Надеваю то, что оказывается ближе. С обувью приходится повозиться, только потому что все, что я ношу, чаще всего не подходит к этому наряду по цвету, а переодеваться не хочу.
— Да к черту… — выдыхаю в конце концов и вытаскиваю не самые удобные нюдовые босоножки.
Иду с ними в прихожую. По пути заглядываю на кухню, чтобы убедиться, что посудомоечная машина включена. И, конечно же, обнаруживаю ее далеко не в режиме работы, а с распахнутой дверцей. Тарелка из-под каши стоит на столешнице и уже подсыхает.
— Боже… — бормочу, завершая работу.
Оглядываюсь и замираю, когда слышу, как в прихожей скрежещет ключ. Сначала удивление не дает пошевелиться, а потом волнение.
Замок не проворачивается… Но дверь открывается. Раздаются шаги. Я неосознанно прижимаю к груди обувь и пячусь.
Бурно вздыхаю, когда в проеме вырастает крупная фигура Тихомирова.
— Почему дверь открыта? — сходу нападает он.
Тон суровый, взгляд жесткий.
— Я закрывала, — оправдываться бессмысленно. Но признать ошибку под таким давлением смелости не хватает. — Не знаю, как получилось…
— Не знаешь, значит? — повторяет мрачнее. Ведет взглядом по мне. Оценивает с головы до ног. Что ему не нравится? Дальше следует осмотр кухни. В районе стола замирает. — Сахар, — цедит, будто уличая в смертельном преступлении.
Я вздрагиваю. Прослеживаю взглядом. И вновь вздрагиваю.
— Я не доставала его сегодня!
— Кто же его тогда достал? — отражает непробиваемым тоном. — В этом доме только ты его ешь.
Сцепляя зубы, раздраженно закатываю глаза. Взбешенно вздыхаю.
Не собираюсь больше с ним разговаривать!
Резко срываясь с места, демонстративно подхватываю чертову сахарницу и, громко хлопая дверцами, возвращаю ее «на место».
Забываю о том, что хотела спросить, почему он так рано вернулся из зала. Мне плевать! Не глядя, пролетаю мимо Тихомирова в коридор. Он зачем-то идет следом.
Бросаю на пол босоножки, но наклониться к ним не успеваю. Миша подхватывает и несет меня в спальню.
— Что ты делаешь? — вырывается у меня после паузы.
Не отвечает. Вижу, как стискивает челюсти. Шумно и горячо выдыхает уже мне в шею. На кровати. Я отталкиваю, он прижимается. Перехватывая мои руки, разводит их в стороны. Притискивая к матрасу, пытается поцеловать. Уворачиваюсь, замирает у щеки. Медленно отстраняется и смотрит. Я невольно отражаю.
Кипим. Вместе.
— Миша… — единственное, что получается прохрипеть, прежде чем он запечатывает мой рот своим.
Едва его язык оказывается внутри меня, едва я ощущаю его вкус, мозг отключается. Прикладываемая сила и неудержимая страсть Тихомирова захватывают мгновенно. Больше не нужно фиксировать мои руки, он это понимает и отпускает, чтобы я обняла. Оглаживаю горячую кожу шеи, на эмоциях щипаю. Когда чувствую, как задирает мое платье, царапаю.
Мы ничего не говорим. Отрываемся только, чтобы освободиться от одежды. Я все снимаю и Миша… В солнечном свете полностью голый предстает. Теку лишь от того, что вижу. Между ног хлюпает, когда перемещаюсь.
