– Вот что у меня отняли! – Дмитрий принялся загибать пальцы: – Дом, землю, скот, мельницу, магазин. Этого показалось мало: отняли отца, сначала на время, посадили. Потом – навсегда: расстреляли. И это не всё. Уже теперь, когда идет война, а мои старших два брата и старшая сестра отправлены на фронт, в Красную армию, у нашей большой семьи партизаны забрали корову. Я потерял брата. Скорее всего, убит. Меня и мальчика Ивана арестовали. Не было следствия, суда. Но партизаны конфисковали в доме все дорогие вещи. В КПЗ меня ни разу не вызывали на допрос. Пришли и расстреляли. Я знаю своего убийцу. Комсомольский секретарь, Ящерицын. Партизанский начальник, вот только даже стрелять не умеет, хотел прикончить, а попал в руку.
«На такой ненависти можно дослужиться до оберфельдфебеля», – Бенкендорф, даже сочувствуя, был саркастичен. Впрочем, он ценил это в себе. Наследственное, от графа Александра Христофоровича. Видел потолок собеседника.
– Ваша ненависть оправданна. – Майор Бенкендорф позволил себе быть более тонким с этим мальчишкой. – И все-таки – вы же русский человек. Неужели у вас нет сострадания если не к государству, так хотя бы к соседям? Вы – плоть от плоти, Иванов.
Здоровой рукой Дмитрий положил больную руку на валик дивана.
– Господин комендант, я даже перед судом Бога не соглашусь признать себя предателем. Партизаны зовут себя мстителями. Но истинный мститель – это я, Иванов, сын Ивана и внук Ивана. Виновен ли человек перед Богом, если наказано его государство? Если в доме твоем поселился завоеватель – свершившийся Божий суд. – Дмитрий смутился, взял свою больную руку на грудь. – Простите, господин комендант!
– Нет! Нет! Это очень важно, что вы говорите. Я слушаю вас.
– Чего там! Советская власть была настоящей. Хан Батый для своих же крестьян. Обещала победу малой кровью, на чужой территории и залила кровавыми реками свою землю. Сталин с буденновцами, с ворошиловскими стрелками отдали завоевателям уже треть России, треть русского народа. Белорусов – так поголовно! Украинцев – поголовно! Это не я предал Сталина и страну СССР, это Сталин меня предал – передал Германии. Красная армия предала Ивановых. Отмахнулись от меня, от моей матери, от совсем малых ребят.
– Я! Я! Я![14] – говорил Бенкендорф чуть ли не с восторгом.
Он уже понял: потолок мальчика с больной рукой очень даже высокий. Понимал: без этого рассерженного мальчика не обойтись. Знает свое поколение. Знает цену этому поколению. Главное – сумеет обаять русских своей русской искренностью.
Бенкендорф поднялся:
– У меня встреча с генералом. Повторяю: лечитесь основательно. Вы – человек очень молодой, но проницательный и даровитый. – Улыбнулся: – Секреты в детстве любили делать?
– Кто же не любит секреты? – попался на доброту Митька.
– Надеюсь, совсем скоро секреты Людинова станут вашей повседневной работой.
Майор надел фуражку, коснулся пальцами козырька.
Когда город был у наших, отец Викторин служил, а народ не шел. Войны боялись? Партизан боялись?
Батюшка служил в день поминовения праведного Иосифа Обручника, 11 января. 13-го – отдание праздника Рождества Христова, 15-го – день преставления Серафима Саровского.
На службы заглядывали партизаны, красноармейцы. Никто не молился. Ставили свечи, смотрели на иконы. Не крестясь.
И вот снова под немцами. В храме многолюдно. Молящиеся не стыдятся осенить себя крестным знамением.
Пришла на исповедь красивая, очень немолодая женщина. Брови темные, глаза посажены глубоко, в глазах – все пережитое.
– Наталья, – назвала она себя. – Иванова Наталья. Мужа моего, кулака, вместе с батюшками к расстрелу присудили. Старшие дети с немцами воюют, средний немцам служит. Его расстреляли в КПЗ, но остался живой, а брат его, Алексей, он моложе Дмитрия, пошел в лес в декабре. И пропал. Батюшка, научи молиться об Алексее! Здравия просить у Бога или вечной жизни?
– Сколько лет Алексею? – спросил отец Викторин, ужаснувшись судьбе рабы Божией Натальи.
– Семнадцать, восемнадцать скоро. И о Митьке тоже скажи. Подавать записки о здравии, коли он в полицаи пошел? Раньше-то не хотел в полицаи. Так ведь расстреляли. Теперь пошел.
Вот она, громада жизни, печать безбожного хаоса. Каждая клеточка стонала в теле отца Викторина.
– Молись о сыновьях, матушка, как сердце подскажет. Я тоже буду молиться. Не по записке твоей – всякий день.
Женщина смотрела в лицо священнику, собиралась затворить сердце, но отец Викторин сказал:
– Матушка! Душа не знает смерти. Вечность примирит ненавидящих. Россия, будет время, заплачет о детях своих, смоет все черное, чем запятнала их беспощадная жизнь.
Женщина опустила голову. Постояла, подумала. Поклонилась, коснувшись рукой земли. Отошла. Посмотрела на иконы и – к дверям.
Не могла Наталья Васильевна оставаться пред Царскими вратами, не могла поднять глаз на Престол алтаря, на семисвечник с лампадами. Сама себя казнила, не приняла Святых Даров.
