Крышка ларца медленно поднялась, и на изумленную Мазарин пахнуло влажной землей и лавандой.
Под покрывалом из сухих синих цветов лежала старинная тетрадь в кожаном переплете со знаком Арс Амантис, выжженным на обложке.
— Возьми же ее, — прошептал Аркадиус.
Девушка достала тетрадь. Она была перевязана прочным шнуром. Мазарин молча размотала его и открыла тетрадь.
То был подлинный шедевр. Листы пергамента тончайшей выделки украшали дивные алые с золотом миниатюры. Каждый штрих пера и мазок кисти свидетельствовал не только о мастерстве, но и о безупречном вкусе и художественном чутье. Миниатюры иллюстрировали историю, написанную по-окситански, каллиграфическим почерком.
Мазарин приступила к чтению; она читала бегло и понимала каждое слово, будто окситанский был ее родным языком. Повествование велось от лица самой Сиенны.
Антиквар молча сидел рядом. Так прошло несколько часов. Стемнело, наступила ночь, потом снова взошло солнце. Утро, день и опять ночь... И вдруг Мазарин разрыдалась.
109
Когда Сиенне сравнялось четырнадцать лет, ее отец, Жерар Кавалье, наслышанный об итальянском искусстве, решил выписать в Окситанию знаменитого живописца Джотто ди Бондоне. Кавалье задумал украсить пиршественный зал своего замка фресками, центральной фигурой которых должна была стать его дочь. Барон знал: самые знатные люди Италии мечтали, чтобы их портрет писал художник, столь тонко понимающий природу и способный передать дивную красоту будней. Пусть напишет его дочь босоногой девой посреди лавандового поля.
Каждый вечер Сиенна в сопровождении служанки отправлялась на лавандовое поле позировать художнику. Живописец старательно зарисовывал ее позы и жесты, словно алхимик, смешивал краски, чтобы добиться нужного цвета. Девушка рассказывала ему об искусстве и вере своего народа, играла на мандоре и пела баллады о великой любви. Сиенна безумно влюбилась сначала в живопись Джотто, а потом и в него самого, и художник, покоренный красотой и умом юной окситанки, ответил ей взаимностью.
Однажды вечером, когда художник и его модель остались наедине, Сиенна упала, споткнувшись о корень; Джотто бросился ей на помощь. В этот момент их взгляды скрестились. Никто не произнес ни слова. Страсть, что дремала в их душах все эти дни, вырвалась на свободу. Глаза жадно искали друг друга, тела пылали, даже не соприкасаясь.
Художник и девушка любили друг друга посреди цветущего поля, объятые страстью и страхом. Она совсем ничего не знала о жизни, а он знал слишком много и понимал, что совершает смертный грех. Любовников застигла служанка, и Джотто пришлось бежать, чтобы спасти свою жизнь. Сиенна еще долго писала возлюбленному, но он не ответил ни на одно письмо.
Последовали восемь месяцев заточения и тайные роды... Новорожденная девочка была объявлена младшей сестренкой Сиенны... А ей самой оставались только слезы, молитвы и попытки рассказать миру о своей боли при помощи холста и красок.
Пока губы Сиенны молились, ее кисть таинственным образом преображала обыденные вещи. Истовая вера и стремление к добру превратили ее в образец чистоты милосердия, целительницу, способную, излечить любой недуг прикосновением.
Все, кому доводилось видеть Сиенну Кавалье и говорить с ней, чувствовали божественную силу ее доброты. Все любили и почитали ее, словно Святую.
Художники, музыканты, трубадуры и ремесленники только и говорили что о красоте и добродетелях Сиенны. Еще ни в одном земном существе любовь к искусству и христианское смирение не существовали в такой гармонии.
Ни один мужчина не отваживался непочтительно взглянуть в сторону Сиенны, ни одна женщина не завидовала ее красоте: от дочери Кавалье исходило дивное сияние, верный знак Божьей благодати.
Слухи о деве из Лангедока, которую при жизни почитают как святую, дошли до святой инквизиции. Говорили, что эта девица ведьма, что она лечит при помощи запретных чар, привораживает мужчин и внушает людям нечестивые мысли. Судьи, никогда не видевшие Сиенну, заочно приговорили ее к смерти.
Потому, обнаружив тело девушки, оскверненной и растерзанной злобными монахами, Арс Амантис поклонились ему, как поклонялись при жизни своей Святой.
Со смертью Сиенны бесчинства инквизиции только усилились. Войско Симона де Монфора превратило цветущий Лангедок в пустыню. По деревням бродили слепые и увечные, на городских площадях стояли железные клетки, в которых томились пленники. И всюду горы трупов.
После расправы с катарами пришло время Арс Амантис. Среди немногих, кто уцелел в чудовищной резне, были крошечная девочка и нетленные останки ее молодой матери: Святой.
110
— Милая, тебя к телефону. Кажется, что-то важное. — Паскаль протянул жене трубку.
— Мазарин Кавалье? — раздался незнакомый голос.
— Да...
— С вами будет говорить президент республики. Пожалуйста, не кладите трубку.
Бесстрастный голос секретарши сменился приятной мелодией. А через несколько секунд...
