Мутноглазый не ответил.
66
Кадис скрылся от мира в непроницаемой тишине Ла-Рюш. Критики на все лады превозносили его новые полотна, их уже объявили исчерпывающим воплощением дуализма и примером неслыханно дерзкого самовыражения, но художнику было все равно; его душу теснили совсем другие заботы. Он вновь и вновь воскрешал в памяти встречи с Мазарин: ее хрупкие ступни в его руках, ее лицо, озаренное светом любви, ее взгляд, сосредоточенный или пылающий гневом, солнечный луч, скользящий по ее девственной коже, ее смех, ее печаль, ее ярость... Ее бесстыдную молодость.
Никогда прежде он не знал такой боли. Добившись всего, он ничего не стяжал. Это была не та странная апатия, которая охватывала Кадиса всякий раз после окончания долгой и трудной работы. На этот раз вдохновение и желание творить покинули его навсегда. Он изображал перед восторженной глупышкой всемогущего творца, а на самом деле был всего лишь жалким стариком. Кадис был бы рад открыть кому-нибудь душу, но слишком боялся прослыть безвольным романтиком, умирающим от любви. Живописец и на смертном одре не признался бы в своих слабостях. Не для того он столько трудился и страдал, чтоб принести все в жертву столь низменному чувству, как самая обыкновенная любовь.
Теперь наступили поистине черные дни; теперь Кадису приходилось хоронить в собственной душе эмоции, которые пробудила в нем эта девушка, способная мановением руки уничтожить мужчину и возвратить его к жизни. Мазарин, такая хрупкая на вид, разрушила его жизнь, отравив напоследок смертельным ядом.
Кадис каждый день звонил сыну под предлогом беспокойства за него, а на самом деле в надежде разузнать хоть что-нибудь о своей ученице.
Из всей семьи одна Сара не утратила присутствия духа и способности хладнокровно рассуждать.
Она ни за что не пожелала бы сыну такой невесты. С милыми чудачествами вроде упорного нежелания носить туфли еще можно смириться, но то, что жених практически ничего не знает о своей нареченной, — совершенно ненормально. Все это она не уставала повторять Паскалю, но тот оставался безутешным.
— Я не знаю, где ее дом, Кадис, — признался Паскаль в одном из телефонных разговоров. — Если бы знал, можешь не сомневаться, прямо сейчас стучался бы в ее дверь; я готов весь город перевернуть вверх ногами, лишь бы ее найти. Если бы ты знал, сколько раз я обошел вдоль и поперек Латинский квартал. Мазарин живет где-то там.
— Откуда ты знаешь?
— Мы всегда встречались на Сен-Жермен, она говорила, что это недалеко от ее дома.
— Забудь ты эту девчонку, мне она сразу не понравилась... Ты можешь... — Кадис взвешивал каждое слово, — можешь завоевать любую женщину; с чего тебе понадобилась эта Мазарин. Она слишком странная. Кстати, твоя мать думает так же.
— Боюсь, ты выбрал неправильный способ, чтобы меня утешить. Я люблю Мазарин со всеми ее тайнами.
— Даже если одной из них может оказаться другой мужчина?
Пущенная Кадисом стрела угодила в цель.
— Даже думать так не смей. И пожалуйста, не надо мне звонить только для того, чтобы поделиться такими предположениями. Иногда мне кажется, что тебе нравится причинять мне боль. Это так?.. Или я ошибаюсь?
— Ты чересчур легковерен. Тебе не хватает жизненного опыта.
— С каких это пор жизненный опыт делает нас счастливыми? Сам-то ты счастлив, отец? У меня такое ощущение, что ты врешь всем нам и самому себе. Что твоя жизнь состоит из мелких эгоизмиков, снобизмиков и подлостей, развешанных по музеям всего мира.
— За что ты меня ненавидишь, Паскаль?
— Ошибаешься. Мне тебя жаль; ты даже представить не можешь как. По-моему, ты сам — блестящий пример твоего дуализма. У тебя вообще есть собственное "я"? Или ты прожил жизнь в двух версиях? И все выплескивал на холст... От тебя хоть что-нибудь осталось?
— Ты хочешь сказать, что я живу, только пока пишу, а потом превращаюсь в живого мертвеца?
— Не я. Ты сам все время это повторяешь.
— Что я тебе сделал, Паскаль?
— Ты трус. Все эти годы тебе недоставало смелости посмотреть мне в глаза и честно признаться, что ты меня не хотел.
— Что тебе наговорила Сара?
Паскаль повесил трубку.
67
Вот и все, чего ты добился, укорил себя Кадис. Он пытался сблизиться с сыном, чтобы не пропустить возвращение Мазарин, и умудрился все испортить в один момент. Художник снова набрал номер Паскаля, и тот грубо отозвался:
— Чего тебе?
— Я хотел извиниться.
— Ты?
— А что здесь такого? Ты же привык проявлять терпимость к пациентам. Почему бы не попытаться выслушать собственного отца?
— Ладно, говори.
— Я не должен был говорить так о Мазарин... По правде сказать, я повел себя как закоренелый сексист.
Кадис сделал паузу, дожидаясь реакции сына, но гот молчал.
— Не беспокойся, она вернется.
— Откуда ты знаешь?
— Между нами, художниками, существует некая незримая связь. Едва увидев твою невесту на пороге нашего дома, я понял, что это очень чуткая и сильная девочка, что она как вулкан, который вот-вот начнет извергаться. У нее есть и характер, и страсть, и творческая жилка: такой алмаз, если его огранить, станет бриллиантом дивной красоты.
