И если летом она казалась царевна Лыбедь,То к осени оказалась царевна-блядь —И дни эти вот, как зубы, что легче выбить,Чем исправлять.Бывший после случайного секса-по-старой-памятиБерёт ее джинсы, идя открывать незваному визитёру.Те же стаканы в мойке, и майки в стирке, и потолки.И уголки у губ, и между губами теже самые кольца дыма; она надевает его, и они ей впору.А раньше были бы велики.Старая стала: происходящее всё отдельнее и чужей.Того и гляди, начнёт допиваться до искажений, домиражей,до несвоих мужей,До дьявольских чертежей.Всё одна плотва: то угрюмый псих, то унылый хлюпик.В кои-то веки она совсем никого не любит,Представляя собою актовый зал, где погашен свет.Воплощая Мёртвое море, если короткой фразой —Столько солей, минералов, грязей —А жизни нет.Ну, какое-то неприкаянное тиреВместо стрелочки направленья, куда идти, да.Хорошая мина при этой её игреТянет примерно на килограмм пластида,Будит тяжкие думы в маме и сослуживцах.Осень как выход с аттракциона, как долгий спад.Когда-то-главный приходит с кухни в любимых джинсахИ ложится обратно спать.
22 октября 2007 года
<p>Only Silence Remains</p>Да не о чем плакать, Бога-то не гневи.Не дохнешь – живи, не можешь – сиди язви.Та смотрит фэшн-тиви, этот носит серьгу в брови, —У тебя два куба тишины в крови.Не так чтобы ад – но минималистский холод и неуют.Слова поспевают, краснеют, трескаются, гниют;То ангелы смолкнут, то камни возопиют —А ты видишь город, выставленный на mute.И если кто-то тебя любил – значит, не берёг,Значит, ты ему слово, он тебе – поперёк;В правом ящике пузырёк, в пузырьке зверёк,За секунду перегрызающий провода.Раз – и звук отойдёт, вроде околоплодных вод,Обнажив в голове пустой, запылённый сквот,Ты же самый красноречивый экскурсоводПо местам своего боевого бесславия – ну и вот:Гильзы,Редкая хроника,Ломаная слюда.
