Тамара с сыном приняли меня в свою семью сразу после смерти отца, а это доказывает, что мое командирство тут ни при чем. Лехе я благодарна до конца жизни, потому что в Падальщики меня именно он приволок, когда я была слишком разбита смертью папы, чтобы на ежегодном Распределении сделать выбор в пользу одного из четырех блоков.
Легавый выходит из-за угла, застегивая ширинку:
– Все хорошо. В раковину поссал, – говорит он.
– Я рада за тебя, – отвечаю я его излишней прямоте.
– Напомни, что там Федор хотел приготовить сегодня? – спросил Легавый.
– Что-то под загадочным названием «пицца».
– Это вкусно?
– Я так поняла, это что-то типа куска сухого теста, на который кидаешь все съедобное, что найдешь в холодильнике.
– Вот это подойдет?
Я беру из его рук коробку с надписью «Кисель плодово-ягодный». Я впервые читаю эти слова. Я не понимаю, что они значат.
– Черт его знает, но тут изображен какой-то красный плод. Наверное, что-то с помидорами? Берем!
Легавый складывает все в рюкзак. Мне кажется, что кроме помидора мы других овощей и фруктов не знаем. Просто помидор – смешное слово, запоминается легко. По-ми-дор. А к чему запоминать названия того, чем мы едва ли пользуемся? Я залезла в следующий ящик, там тоже было пусто. Кажется, и этот дом мы уже хорошенько вычистили. А потом мне на глаза попался какой-то бесформенный мешок, покрытый пылью настолько, что эта куча казалась сдохшей кучей мышей. Я не побрезговала поковыряться в пыли, я же Падальщик. Ковыряться во всем дохлом – наша суть. Мешок содержал в себе явно что-то увесистое, я стряхнула его и это оказался герметичный зип-пакет с банкой внутри. Я вытащила ее оттуда, стряхнула грязь и прочитала вслух.
– «Вешенки»… Не может быть!
Мой возглас такой громкий и внезапный, что Легавый схватился за рукоятку автомата.
– Ляха, твою мать!
– Прости! Но это – вешенки!
– Что?
– Вешенки! Грибы такие!
– А, ну ладно.
– Да ты не понимаешь!
Я буквально махаю рукой на Легавого и загребаю банку в сумку. Вот это свезло! Бывшие жильцы засушили порцию грибов и засунули в герметичный контейнер, в котором грибочки сохранились практически в том же виде, в каком их засыпали в банку!
– Когда мы жили на базе в Польше, мы часто по грибы ходили!
– Помню.
Наша база располагалась в лесу, и осенью грибы росли прямо возле базы. Даже далеко вглубь не надо было ходить.
– А потом папа готовил картошечку с вешенками! Помнишь? М-м-м! Вкуснотища такая невообразимая!
– Помню жареную картошку с грибами. Ничего так.
– Эх, Леха-Леха!
Я вздохнула. Легавому чужды сентиментальные воспоминания о приятных событиях. Ему та картошка просто пищей служила, съел и не запомнил, пошел дальше работать. Он меня на три года старше, и его с детства привлекали к мужским работам. А я ждала тарелку с золотой маслянистой картошечкой и черными вешенками, как праздник! А с укропчиком или зеленым луком так это наичистейшим блаженством было! Прямо наркотик какой-то! Какая досада, что сейчас зима. Со свежей зеленью картошка с вешенками была бы восхитительной! Эх, надо бы у Федора поспрашивать, может, завалялись пара клубней где-нибудь в его коморках.
Папу считали профессионалом готовки жареной картошки. Никто не мог приготовить ее также вкусно, как папа. Помню, папа чистил здоровенные клубни, а я мыла малюсенькие грибочки, я все время выпрашивала его секрет, тайно надеясь отобрать у него титул Мастера Жареной Картошки.
– С любовью надо готовить, Лелик. С положительными эмоциями, с добрыми мыслями и ласковым словом, – объяснял папа, а потом тонул где-то в далеких воспоминаниях, неосознанно улыбаясь.
Дура я была. Не о том спрашивала. Надо было интересоваться его жизнью, его мыслями, его воспоминаниями, которые вызывали ту искреннюю улыбку. Может, он думал о маме, о бабушке, о друзьях и моментах из беззаботного детства. Я видела синюю татуировку у него на предплечье – роза ветров. Видимо, он служил в морском флоте. Когда успел? До поступления в университет или после? Я даже этого не знаю наверняка! А время упущено, шанс ускользнул. Его уже не спросишь.
Мне вдруг стало так грустно, что даже ком встал в горле. Я быстро его проглотила. Я – командир. И права на сентиментальности не имею. Но печаль уже было не остановить. Перед глазами так и сидел седовласый папа с очками на носу, которые после смерти были отданы другим нуждающимся, как и все его имущество – порядок базы. А на столе перед ним дымилась картошка с вешенками в железной тарелке, и он радостно звал меня покушать.
