О нет, разумеется, все детство ей говорили, что мама тяжело болела и умерла в изоляторе, обещали ей, что из её генов эта болезнь была предусмотрительно изъята… Но только потом девчонка подросла и пошла в хорошую школу – не в какие-то общеобразовательные пять классов, а в настоящую школу, где учат девять лет, где учат не только читать и писать, и не только моральным нормам Империи, асексуальному воспитанию и Слову Святому Законному, но даже информатике, химии и немножко физике, после которой можно поступить в закрытый колледж… Замечталась, как же. Колледж – он только в шестнадцатом квартале, самом благополучном, и только для мальчишек, ей там не место. А почему не место, позвольте спросить? Все что-то мямлят в ответ невнятное, а отец-то у нее вообще-то Высокий, пусть и живут они в Среднем Секторе, только вот ей, Ие Мессель, дороги туда нет, и не было бы, даже родись она парнем, и не нужно врать с большими честными глазами, что мама умерла. Будь она из Высоких – да хоть бы и Средних, неважно! – будь она с отцом на законных основаниях, разве бы было дано девчонке имя из двух букв? Двух, куда же хуже, куда же презрительнее?.. Наверняка отец постарался.
Ия знала, что всё это ложь, вся её жизнь от начала и до конца – потому что мамка наверняка была из Низкого Сектора, а отец попросту взял ее силой, наплевав на все нормы, во время очередной экспедиции в закрытую зону. И никто из её, Ии, генов ничего не изымал, потому что развивалась она не в колбе Центра Зачатия, как нормальные граждане Империи, а как дикая, как по Уставу нельзя… Только отцу отказаться от ребенка потом почему-то не дали, вот и пришлось ему в Средний Сектор переселяться, пусть и в один из лучших кварталов, да не в том дело. А куда маму дели – поди, найди, разве кто скажет, разве кто знает, сыщет?.. Иногда, наверное, ей и впрямь словно не хватало чего-то женского, теплого, покровительственного, что так естественно получают девушки её возраста от своих матерей, не хватало… не советов, нет, их она бы спешно отринула, сочтя поучениями, но самой возможности получить ответ хотя бы на некоторые свои вопросы или сомнения. Девушке это порой казалось странным, особенно когда в её голову закрадывались недобрые мысли о том, что без примера матери перед глазами, она не видит и примера женской покорности, насаждаемой Системой, отчего и сама покорной быть не собирается. И всё же это было так на протяжении многих лет – Ия словно вглядывалась в окружавших её женщин на пятнадцать, двадцать лет старше нее, словно искала что-то и не находила, не очень-то веря, что оно, неведомое искомое, и правда существует.
Как же люто ненавидела Ия эти свои слабости, свою жизнь, отца, всю Систему, как же мучительно давилась непозволительной злостью, скрытой за ледяным бесчувствием.
И отчего так не повезло ей родиться девчонкой? Парням, конечно, в пятнадцать испытание какое-то терпеть, да это разве проблема – после всего того, через что прошел среди сверстников в школе? Парням ни замуж не выходить против воли, ни детей растить – та еще суматоха, говорят, - ни сидеть дома, в рутинной клетке, запертыми как все женщины на многие годы… Больше всего в свои семнадцать с половиной противилась Ия замужеству, хотя с мальчишками отчего-то всегда, с самых ранних лет сходилась многим легче, чем с девочками. Вот и тогда, в школе, чуть ли не лучшей в Среднем Секторе, была одной из двух девчонок во всем классе, среди пятнадцати парней, взрослых - и ледяных, как она сама.
Так что уставной запрет на выражение эмоций был ей, пожалуй, даже по душе в той ситуации, что окружала её, словно бы приходился как-то кстати: все безразличны, никто не посмеет над ней смеяться, что она единственная в их обществе женщина, не будет откалывать едких шуточек или еще чего… Хотя на деле им это разве помешает? А всё же запрет на эмоции, надо отдать ему должное, был хоть каким-то спасением от полного бесправия, коим наградила Система женщину, хоть как-то оберегавшим её от повсеместного произвола и притеснения. Да и вообще, неплохо прикрываться этим вселенским безразличием, когда самым главным и самым сильным, что полнит сердце, были ненависть, ненависть и презрение ко всему, что окружало Ию каждый день: к людям-маскам в проклятой уличной, рабочей, школьной или какой еще иной форме, одинаково безликим в своей бесхребетной массе, к отцу – единственному родственнику, единственному, кого она могла бы именовать своей семьей – но ни за что в жизни не стала бы, слишком уж незаслуженно почетно для него это слово, - к рутине ежедневной работы с детишками, такими же безликими, как и их родители, только более глупыми и жестокими, к мусорке новостей с телеэкрана и веб-сайтов, к постоянной и повсеместной слежке скрытых камер за каждым сделанным движением…
