Могучий голос из мегафона громогласно и решительно начал свою стандартную речь: «С того дня, как Всеединый Управитель поделил Великую Империю нашу на три Сектора и по справедливости отдал каждому гражданину его исконные права; с того самого достославного дня перед каждым мужчиной Среднего Сектора стоит долг честно нести своё имя рабочего и бойца, труженика и защитника – бесстрастного, сильного и твердого. Каждый из вас, дети, стоит теперь пред вратами взрослой жизни, самостоятельности и силы, имя которых – совершеннолетие, и каждый знает, что такая ответственность не может быть дарована любому – её нужно заслужить собственными усердием, терпением и мужеством…» Пана словно передергивало от этих слов каждый раз, как он слышал звучавшую речь, стандартную и заученную наизусть уже много лет тому назад, но лицо его оставалось непроницаемым, хотя чувство, что внутри что-то с хрустом надрывается от каждого слова, комом стояло поперёк горла. У него неприятно засосало под ложечкой, он нервничал и хотел скорее покончить уже с давящим пафосом происходящего, но то было, разумеется, вне его власти. Приходилось лишь, как десяткам других ребят стоять по стойке «смирно» под начинающим накрапывать мелким дождем, неподвижно и натянуто, и делать вид, что он едва не до одержимости горд честью участвовать в предстоящем неведомом испытании, которое все мужчины упоминают, как правило, с ужасом или отвращением – если вообще имеют дерзость упоминать. А обряд Посвящения всегда относился к тем вещам, о которых не говорят вовсе, не спрашивают и не отвечают, хотя официально то и не запрещено Уставом. Впрочем, подобных тем в Среднем Секторе (а, может, и за его пределами, как знать) и так было предостаточно, тем, на существование которых принято закрывать глаза, словно их не существует вовсе.
Первое построение длилось не меньше двух, а то и трех часов, по крайней мере, так показалось Пану, замерзшему почти до дрожи; намокшая сосульками светлая челка неудобно падала на лицо, и холодные капли с нее заливали глаза, но поправить волосы не предписанным Уставом движением мальчик не имел права. Его знобило, словно на дворе был октябрь, а не середина мая, и было уже не до чести и гордости, и было уже совершенно не интересно, что ожидает его и всех этих парней, что маршируют теперь бок о бок с ним по широкому двору. Через месяц, в конце концов, они и так узнают всё сами… Только в какой-то момент Пан всё равно не удержался и чуть-чуть обернулся коротким движением, чтобы посмотреть, где идет тот мальчишка, что вступился за него, столь резко одернув равного себе, и с удивлением понял, что его нет в той колонне, где он должен был находиться. Нет, определенно с ним что-то нечисто.
Ответ на свой вопрос, однако, Пан нашел совсем скоро, с изумлением завидев своего нового знакомого, Лекса, стоящего в стороне чуть поодаль от комендантского стола, с непроницаемо-серьезным выражением лица ведущего беседу с кем-то из должностных лиц. В цветах их формы Пан не очень-то разбирался, наверное, комендант… хотя, как знать, слово «комендант» употреблялось в Среднем Секторе касательно любого Высокого, наделенного некоторой властью – а уж кто их там различит, кто есть кто. Коменданты, советники – он всей иерархии-то знать не знает, какое тут различение. Колонна, в которой шёл Пан, тем временем как раз приближалась к ним, и мальчик отчетливо услышал из уст второго слова: «… и, как всегда, спасибо за работу, Алексис», адресованные черноволосому молодому человеку, только что стоявшим бок о бок с ним самим.
А-лек-сис. Семь букв! Ошарашенный своим открытием, Пан вдруг встретился с ним глазами и, неожиданно для себя самого почувствовав горечь и неприязнь, гордо вздернул подбородок, отворачиваясь. «Лекс». Чтоб его. Злая досада, острая и непонятная ему самому, душила паренька изнутри: какого дикого делал мальчишка Высокого Сектора среди них, каких-то всего-навсего Средних? Следил? Шпионил?
Проклятый подсадной.
========== Глава 2 Личные интересы ==========
Ия знала, что всё это ложь. С самого детства, всю жизнь была уверена, что всё, всё без исключения – одна большая ложь, что лгут все и повсюду, обо всём, а о чем не лгут – о том молчат - тоже нарочно. И что тебе самой надо быть такой же – чтобы выжить. Чтобы не пропасть бесследно, как пропала её мать еще много лет назад.
