- Не знаю, моя маленькая, - как выразить эту ласку, когда на нее нет ни слов, ни сил, ни малейшего дозволения? Лада подошла к Ине и, погладив по голове, скользнула мимо нее в их общую комнату, полутемную в летних сумерках, - не знаю. - Внутри внезапно стало пусто и гулко, только бился, конвульсивно сжимаясь, какой-то холодный комок на уровне живота. Девушка опустилась на одно колено и неловко, словно пугливо прижала девчушку к себе.
Дело ведь не только в Ие.
Странным оказалось и осознание этой волны эмоций, что захлестнула ее с головой от услышанной новости. Почему? Ведь и не такое случалось в жизни, да и не такое делала, согнув собственную волю, а теперь вдруг такой закатила концерт, что хоть стой, хоть падай. Словно какой спусковой крючок нажали внутри, разблокировав эту многотонную стену, что отделяла ее всю жизнь от внешнего мира.
Тесная, захламленная лоджия и тонкая сигарета в дрожащих пальцах. И шум улицы, словно где-то в отдалении, мутным пятном на краю сознания. Гудки в телефонной трубке.
Пропади все пропадом.
- Алло? – И словно дрожью по телу.
- Ия… - шепот Лады звенел дрожью. - Ия, можешь говорить?
- Здравствуйте… - осторожничает. - А что случилось? – Лада буквально увидела перед глазами её чуть нахмурившееся лицо, тонкие темные брови, съехавшие на переносицу против всех Уставов, какой она бывала только в убежище, когда разговор заводил девочек в совсем уже бунтарские и беззаконные дебри.
- Меня… замуж выдают. Потому что мне уже семнадцать, у папы проблемы, и все считают… считают, что… - голос девушки оборвался, задушенный рыданиями без слез. - Что пора стать взрослой, наконец, - выдохнула она, собрав в кулак всю свою волю.
Тишина.
Только не молчи, Ия, пожалуйста, только не молчи. Скажи что угодно, скажи даже, что тебе даром не сдались мои проблемы после той глупой выходки, что знать меня не хочешь больше, сумасшедшую, только скажи. Просто чтобы знать, чтобы не иметь пустой надежды, что еще можно что-то сохранить, вернуть, спасти. Только не молчи.
- Как и в прошлый раз, хорошо? Завтра.
Значит, в начале пятого она окажется проходящей мимо школы. Святая Империя, как только дожить до этого «завтра»?
- Да… - выдох, а в трубке уже снова гудки. А она, Ия, должно быть, где-то совсем рядом, направо по коридору, за железной дверью, всего за парой стен – и так невыразимо далеко, мучительно и непреодолимо.
Завтра.
***
Кажется, все самые масштабные катастрофы, преследовавшие Пана все это заканчивающееся уже лето, свелись внезапно к двум вещам: дома (вернее, в общежитии, ибо, где сейчас находилось это самое «дома», сказать было сложно) – готовка, в Академии – рукопашный бой. Если с первым еще можно было найти хоть какой-то выход – свалить на выходные к родителям или питаться исключительно макаронами с сосисками (даже яичница, чтоб она неладна была, всегда находила способ пригореть), то второе и подавно вгоняло мальчишку в уныние. Нет, помахать кулаками Пан в свои неполные пятнадцать был не дурак, но только это как-то вовсе не вязалось с отработкой каких-то там сложных захватов на Мастере Бранте на виду у всех одногруппников. Не только на нем, конечно, с тренером по физ. подготовке все было как-то проще, хотя тоже не подарок, но Алексис… Вечно из-за него все идет кувырком.
А так жизнь, в общем-то, постепенно устаканивалась: на кадетскую стипендию мальчишка смог-таки вытянуть свои паршивые оценки, да и зазубривать страницы Устава или иерархии власти Высокого Сектора постепенно привык, и с покушением шумиха утихала… Даже холодный взгляд Антона, ощущаемый внезапно на своей спине, Пан научился выдерживать, не выказывая признаков дискомфорта; Марк писал редко и писал все какие-то пустяки, хотя, что еще ему писать? Пан и без него достаточно хорошо знал скуку пыльного и душного августа, проведенного за школьной партой – даром, что его нынешняя школа покруче, чем у оставшихся позади Средних одноклассников. Не жаловаться же теперь. Наверное, именно сейчас Пан мог бы с полным правом сказать, что жизнь, наконец, вошла в то новое русло, которое в мае напророчили ему на плацу, и постепенно потекла в новых берегах. Было, правда, пусто и немного одиноко, и как-то не находилось удачного повода припереться невзначай в кабинет Алексиса Бранта… А его, чего греха таить, видеть и слышать хотелось просто зверски, и никакие часовые лекции и близко не могли притупить этого чувства. Потому что учиться, к сожалению, тоже было нужно, а смотреть, думать и одновременно с этим еще и вникать в смысл того, что он рассказывает, было совершенно невозможно. А потом рано или поздно приходило время тренировок по борьбе, и все ухало куда-то в бездну прямо из-под ног – потому что он не может. Как бы ни было порою сильно в нем это желание отдубасить этого высокомерного индюка за все, что произошло в его, Пана, жизни за уходящее лето… Нет, не в жизни – в нем самом. Только на деле глупости это все. Обида, смущение и странная благодарность опускали его руки в самые неподходящие для того моменты.
