Однако никто из снующих по улице людей – ни серьезные красноармейцы, ни усталые рабочие – не удивлялся этому человеку, являвшемуся послом Японии в Советском Союзе. Последнюю неделю после переезда из Москвы в Куйбышев посол Наотако Сато регулярно совершал свой вечерний моцион, прохаживаясь возле посольства и наблюдая за людьми.
– Поберегись! – когда он подошел к углу здания, оттуда неожиданно вынырнула исходящая пеной лошадиная морда. – Куда прешь! – прямо на посла заорал мордастый малый, снова стегнувший лошадь и умчавший дальше по улице. – Тетеря…
Посол, не говоря ни слова, остановился и, вытащив носовой платок, стал невозмутимо очищать попавшую ему на пальто грязь. На лице его в этот момент не отражалось ни единой эмоции, словно его нисколько не тронуло такое лихачество.
Когда его платок стал серым от грязи, а пятно почти исчезло с поверхности одежды, он вдруг почувствовал, как проходивший мимо мужчина неловко его коснулся. Сато повернулся, но увидел лишь спину уходящего совершенно обычного мужчины, каких на улице встречались десятки.
Цокая языком, посол покачал головой и пошел к парадному входу в посольство.
Сложенный грязный платок Сато хотел было засунуть в карман, но его рука наткнулась на что-то, чего там совершенно не должно было быть. Это определенно был сложенный листок бумаги.
Не показывая никакого удивления, он таким же размеренным шагом, что и до этого, дошел к дверям и, открыв их, исчез внутри.
– Двери закрыть! Никого не впускать! – посол кивнул двум встретившим его служащим. – Господина Минамото в мой кабинет. Живо.
Через несколько минут, когда в кабинет вошел его помощник, посол показал ему на лежащий на столе сложенный в несколько раз листок бумаги.
– Это только что мне засунули в карман. Похоже действовал опытный карманник. Я почти ничего не почувствовал, – Наотако Сато начал осторожно разворачивать листок бумаги. – Пока раздуй огонь в жаровне. Если это провокация НКВД, то…
Договаривать он не стал. Запнулся. Его расширившиеся от удивления глаза смотрели на первые строчки письма, написанные на русском языке. «Гавайская операция должна начаться не позже 5 декабря 1941 г. 7 декабря на базе Перл-Харбор не будет ни одного авианосца. Задачей должно стать уничтожение не только кораблей противника, но и крупнейшего военного нефтехранилища на Тихом океане и единственного в этой части мира крупнотоннажного дока, способного принять корабли класса “линкор”».
От прочитанного сердце заколотилось с такой силой, что он схватился за область грудины.
№ ГКО-2341
12 сентября 1941 г.
Москва, Кремль
Об организации работы по совершенствованию кинематографического искусства в СССР
1. ОБЯЗАТЬ Мосфильм (директор Грошев) активизировать работы по производству кинематографической продукции, обеспечив…
2. НАЗНАЧИТЬ тов. А.А. Михайловского уполномоченным по развитию советского кинематографа.
Все, наконец-то случилось-то, чего я все время опасался. Я устал! Эта безумная трехнедельная беготня по бесчисленным шарашкам, военным институтам, каким-то конструкторским бюро, которые в последние дни у меня вообще слились во что-то непонятное, окончательно вымотала мой организм. Позавчера и вчера я уже с трудом поднимался с постели, воспринимая начинающий день как начало каторги или тюремного затворничества. А ведь эти дни действительно чем-то напоминали тюрьму. Я почти не видел открытого пространства, все время меня сопровождала толпа. Да за все это время я толком-то настоящей Москвы не видел. В автомобиле из крошечного окошка много ли увидишь?
Нет, я, конечно, понимал, что делаю очень нужное и важное дело! Естественно, понимал! Пожалуй, только это и помогало мне вставать с постели и вместе с «батей» ехать на окраину Москвы на очередной объект, где снова и снова, как в плохом спектакле, играть уже давно опостылевшую роль великовозрастного сынка важного ученого-эмигранта. Если еще в самом начале эта роль вызывала во мне не только улыбку, но и интерес, то по прошествии времени все это притворство мне стало казаться безумно выматывающим.
И вот я лежу и бездумно пялюсь в потолок и, словно Леонардо да Винчи, пытаюсь рассмотреть в трещинках и пятнах на нем что-то необычное. Однако все мои усилия хоть как-то «завестись» были тщетными. Вставать не хотелось. Напротив, меня охватило дикое желание свернуться клубком и, завернувшись в одеяло, забыть обо всем.
– Эх-ма, спим? – скрип двери в мою комнату больно резанул по ушам, походу, «батя» решил поинтересоваться, а какого лешего его кровиночка никак не встанет. – Боец, а чего это мы разлеглись? Сегодня такой день, просто ух! По радио передавали, что под Минском немцам хорошо врезали. Кажется, даже одного генерала в плен взяли. Представляешь, немецкого генерала?
