– С младших классов вы пересказывали тексты. Было такое?
– Постоянно!
– И в выпускной год прийти к выводу, что лучшие произведения пересказу не поддаются. Самое ценное, самое значительное спрятано между строк. Мастеровитый автор – это тот, кто способен ясно и емко доносить свои мысли, не высказывая их напрямую…
Ученики с широко раскрытыми глазами впитывали прописные истины. Роман не находил в их глазах понимания, но видел желание понять.
– …согласно внешнему плану, – продолжал он, – смерть господина из Сан-Франциско абсурдна. Согласно внутренней логике рассказа, гибель закономерна. Бунин отмечает, что главный герой стремится распланировать всю жизнь. Вплоть до последнего часа, эпизод за эпизодом. Он привык побеждать и доверять негласным законам цивилизации. Такой жестокой и лицемерной, чудовищной и все же предсказуемой цивилизации. У господина из Сан-Франциско есть право считать, что он поступает красиво и вызывает восхищение окружающих. По Бунину, есть вещи мощнее несправедливой цивилизации. У них нет имени, их невозможно описать, ими нельзя пренебрегать…
Роман почувствовал, что ветер уносит его в выжженную степь досужих домыслов и бесприютной абстракции, и поспешил в пыльный и душный кабинет, в пространство вялотекущего времени. Как там наставляла Лилия Ринатовна? Чаще задавайте вопросы и управляйте дискуссией.
Где-то на интуиции, где-то на скудном опыте, но Роман управился. Обсудили и столкновение цивилизации со стихией на различных уровнях текста, и социальный подтекст, и образ корабля. Коснулись даже сцены с шейной запонкой, с которой господин из Сан-Франциско мучился незадолго до смерти. Кимранова без подсказок верно определила ее функцию.
– …до предела ослабел, а все равно не нарушил распорядка, не пропустил обеда, – закончила ответ ученица.
Роман не обделил вниманием и наиболее молчаливых, подключая к беседе каждого. Невнятные ответы выдавали не читавших рассказа, однако Роман никого не обличал. Не сегодня.
– Гонг, – сказал он, когда прозвенел звонок.
Когда 11 «А» покинул кабинет и Роман остался с директором наедине, Марат Тулпарович пожал учителю руку.
– Работа идет, хорошо, – сказал директор. – Ученики не ленятся, к занятиям готовятся. Книги надо читать, книги надо любить, и вы эту мысль продвигаете. Несмотря на некоторые методические недочеты, диалог с классом налажен. Так держать!
Не конкретизируя, какие именно методические недочеты он обнаружил, Марат Тулпарович удалился по своим начальственным делам. На его месте Роман бы точно затребовал план-конспект урока и пожурил бы молодого специалиста за чрезмерную иронию и прочие вольности. Не осуществлял, мол, патриотическое воспитание и компетентностный подход к образовательному процессу.
Новость о директорском визите мгновенно разлетелась по четвертому этажу. Лилия Ринатовна, уточнив подробности, поздравила с пройденным испытанием и справилась относительно больного горла. Математик Галина Леонидовна, занимавшая соседний кабинет, вспомнила, как Марат Тулпарович без предупреждения явился к ней в минувшем году.
– Открываю дверь, а он уже там сидит, как инспектор, – сказала она.
Окрыленный Роман без запинки провел два русских языка – в 6 «А» и 8 «Б». Шестиклашки с увлечением разбирали на морфемы непростые слова «передвигать» и «затененности», восьмой класс упорствовал в разборе простого предложения. Работа спорилась, усердствовали даже Ашер Эткинд и Егор Мурашов. Видимо, и ему досталось от матери на орехи.
Перед заключительным уроком Роман пребывал в благодушном расположении духа. Молодому учителю было о чем предметно поговорить хоть с Макаренко, хоть с Ушинским, что им посоветовать. Министерству образования Республики Татарстан, или кто там главный, стоило задуматься о внеочередном присвоении высшей категории: Роман заслужил. Калужские дети не ленились, к занятиям готовились.
Не менее благодушное расположение духа отличало, судя по всему, и 8 «А». У половины на партах отсутствовали учебники; отпетый хулиган Хидиятуллин в полный голос рассказывал умеренно неприличные анекдоты; шкафоподобный толстяк Гаранкин, подперев кулаком подбородок, мечтательно созерцал заоконный пейзаж, точно позировал для фотографа.
При звонке все неохотно поднялись с мест, кроме Хидиятуллина. Это он на первом занятии хвастался, что у класса сменилось четыре учителя истории. Роман приблизился к Хидиятуллину.
– Привет, Ранель. Поздороваться не желаешь?
Лицо Хидиятуллина расплылось в улыбке блаженного балбеса.
– Здрасте.
– Где твой учебник? Тетрадь с ручкой? Почему не встаешь, когда звенит звонок?
– Устал.
Ранель словно прилип к стулу. Улыбка его делалась все дурашливее.
Осознав, что над ним издеваются, Роман закричал:
– Быстро поднялся и вытащил на стол учебник с тетрадью!
– Ого, как орет, – сказал Хидиятуллин, обращаясь к приятелю Аксенову, с усмешкой наблюдавшему за сценой.
Роман рывком схватил портфель Ранеля и широкими шагами двинулся в коридор. Шпаненок увязался за учителем.
– Отдай сюда! Отдай, я сказал!
Очутившись за дверью, Роман швырнул портфель на подоконник.
– На мои уроки ты больше не ходишь, ясно?
