Невеселые Женькины мысли прервал приход политрука роты Урынбаева. Его Женька уже несколько раз видел и почему-то не опасался. Командир никогда не задавал мальчику вопросов и держался так, словно Женька «законный» поваренок. И правильно! У каждого свое дело на войне, и нечего лезть в чужую душу…
Урынбаев — не русский, казах. Он говорит негромко и хотя с акцентом, но очень правильно и всегда уважительно. С бойцами он на «вы» и голоса никогда не повышает. Если что не так или не по его, улыбнется таинственным образом, вроде как учитель над учениками, и повторит еще раз. Тут уж не гоношись — неизвестно как обернется, может и «отломить» на всю катушку. Нет, Женьке Урынбаев явно пришелся по душе.
— Товарищ политрук! Каша стынет, — Коля Якименко протягивает Урынбаеву котелок. — Горяченькая пока…
— Разрешите у вас парнишку оставить, товарищ политрук. Утром заберу. Мне в Лыковку позарез… — вдруг выступает вперед Генералов.
Несколько секунд длится тревожное молчание. Связисты даже перестали стучать ложками.
— Пусть остается, — односложно отвечает Урынбаев. Он взглянул на Женьку, и тому показалось, что улыбка промелькнула на его восточном лице.
— Понял, кто тут главный? — шепчет Коля. — А на Волкова не сердись. Пусть себе ворчит. Раздевайся. Иди на мою лежанку или к Рябину, она вроде пошире.
И Женька, как это свойственно всем людям не только его возраста, ободренный разрешением командира и добрым словом, сбрасывает свою латаную шубейку, валенки и присаживается к печке — раз командир разрешил, то и вести себя надо соответственно, «не разводить церемонии», как говорил отец.
А вот и сам Урынбаев подсаживается к Женьке, протягивая к огню тонкие длинные пальцы.
— Так как ваши дела, товарищ Морковка?
Женька не сразу соображает, что ответить, и от того старая «охранная» версия берет верх:
— Отца бы разыскать… — тихо отвечает он.
— Н-да… Это не просто. Ну а не найдете отца?
— Останусь… Здесь. Зря, что ли, столько мучился?
— Значит, есть цель?
— Есть. Бить фашистов.
— Цель правильная. А как? Не стесняйтесь, скажите, как вы это себе представляете?
— К разведчикам хочу, — решился Женька и сам испугался своего признания. — Я знаю, ребята им помогают. Друг у меня есть… Он там, с ними…
— Эге, вот он ваш секрет. Другу своему позавидовали. Ясно. — Урынбаев помолчал, словно взвешивал слова Женьки. И вдруг нахмурился. — А вообще-то, скажу вам, война не детское дело, — и вдруг, взглянув на часы, приказал громко: — Волков! Москву.
Женька аж вздрогнул, а Волков стал крутить регулятор диапазонов, и вот сквозь звуковую какофонию словно выплыло из эфира, зазвучало далекое, но так знакомое: «От Советского Информбюро. Вечернее сообщение от двадцать шестого января…»
Женька долго не мог заснуть. В землянке было тепло и тихо. Урынбаев ушел. У аппарата теперь дежурил Рябин, молоденький боец со смешным рыжим пушком над верхней губой. А где-то наверху в морозном воздухе то и дело ухали взрывы. И Женька подумал, что там, снаружи, за лесом, в окопах, присыпанных снегом, сидят и стоят бойцы и не спят, все равно, ночь или день… И смена к ним не придет. И так месяц, два, три… Женьке стало морозно от этой мысли. Сколько еще будет длиться эта война?..
Дверь еле скрипнула, но Женька тут же открыл глаза. Это вошел Урынбаев. Наклонился к Рябину:
— Вы что, Рябин, не отвечаете? Нет связи?
— Как нет? — всполошился телефонист. — Только что…
— Быстро на обрыв. Бегом! — и Урынбаев сам садится у аппарата.
На выходе из землянки Рябин решил перемотать портянку. Стоя на одной ноге, он ловко проделал эту операцию и только всунул ногу в сапог, как сзади него раздался шепот:
— Я с вами.
— Морковка? — В голосе Рябина послышалась радость, но тут же он сказал: — Назад давай! Назад! Слышишь?
Женька не двигался.
— Да чего тут такого? — хорохорился мальчишка. — Вдвоем и веселее…
— Ладно уж, помогай, — отозвался Рябин, решив небось, что вдвоем и правда веселее…
Он пошарил рукой в снегу под накатом землянки и, нащупав телефонный провод, выведенный через дверь, подал его Женьке.
— Держи! И через кулак пропускай. Как до обрыва дойдем, второй конец искать будем. Вперед!
Они бегут друг за дружкой. Рябин впереди, Женька сзади. Снег рыхлый и во многих местах чернеет воронками от снарядов… А впереди кусты и редкие, прозрачные в ночной мгле березки.
Провод, извиваясь, шуршит в Женькином кулаке, и снег, налипший на него, залезает в рукавицу… Где-то близко разрыв, другой… У Женьки начинают сами по себе постукивать зубы. И он спрашивает:
— А чего это немец ночью пуляет?
— Как чего? Чтобы навредить. Видишь, кабель перебил, линия молчит… Наметил днем цели, а теперь обрабатывает.
— Так он же нас не видит.
— А чего ему нас видеть! — злится Рябин. — Он и не видючи на тот свет отправит.
Снаряд разрывается совсем рядом. И вдруг Рябин начинает петь:
— «Броня крепка, и танки наши быстры… И наши люди мужеством полны…»
Что это он? Но Женька не успевает спросить — новый разрыв… Оба падают на снег. Над ними свистят осколки.
— Вперед! — командует Рябин. — Перебежка…
И снова они бегут, и снова Рябин орет:
