Разведчики двигались свободно, легко. Правда, Женьке приходилось делать по два шага на один шаг Зайцева, но это его не смущало.
— Засиделся? — спросил Саша. — Разомнись, разомнись, — подбадривал он.
А Женька думал, как бы что усовершенствовать… На боку у него колыхался телефон. Тоже не очень-то удобно. Может, лучше — за спину его?.. Катушек с кабелем с собой не взяли. «У пехоты возьмем», — сказал Саша. Катушки Женьке все равно не поднять, Саша бы нес… Телефон — ерунда. С рацией тяжелее будет. Может, санки раздобыть?.. А что, поставил рацию на санки, впрягся в них и пошел. Это не на спине тащить. Саша, конечно, и быка унесет, а если мне придется?..
Сегодня они должны были полночи просидеть «в гостях» у пехоты, а за вторую половину пройти как можно дальше, чтобы к утру оказаться как можно ближе к переднему краю немцев и находиться там почти весь день и только в сумерках проделать весь путь обратно.
Местность вокруг была холмистая с небольшими перелесками да замерзшими неширокими речками, которые под снежным покровом и различить было трудно… Саша предупредил, если Женька боится, что устанет, то может остаться и ждать его у пехотинцев. Женька не гоношился, не возражал — он ведь не знал, как все будет дальше. Первый раз все-таки.
По ходу сообщения прошли они в небольшой блиндажик. Женька думал, что блиндаж — это только огневая точка. Ничего подобного — такая же землянка, только одна стена представляет собой «боевую часть» с пулеметом и длинной амбразурой — узким окном, за которым была уже ничейная земля, готовая в любой момент ощетиниться вражескими танками и пехотой…
Женька долго стоял и смотрел туда, в белесые очертания тревожного пространства. Вот оно какое, поле будущего боя, по которому рано или поздно, а придется пройти всем, кто сидит сейчас в траншеях, и тем, кто пойдет за ними следом… Пройдут, и останется эта землица позади, и станет обычной, вроде бы ничем не примечательной с первого взгляда… А весной зацветут здесь травы, листья зашумят на этих березках, придут люди, и ходить они будут без опаски, в полный рост… И найдутся такие, которые не поверят, что когда-то тут шли танки, бежала пехота, и падали убитые, и стонали раненые, и кропили они своей кровью эту землю…
Так или не так думал Женька, трудно сказать, только долго стоял он у амбразуры и смотрел вперед, и воспоминания недавнего прошлого почему-то именно сейчас надвинулись на него…
Женька знал, что «расслабляться» перед боем нельзя, но что можно поделать с памятью? Она сама — хозяйка. И не спрашивает разрешения войти к тебе, в самый, может быть, неподходящий для этого момент. И вдруг Женька сообразил, что до того боя еще далеко и люди, сидящие в этих траншеях, пока останутся на месте, а они с Сашей уйдут в эту белесую темноту первыми, оставляя за собой следы, по которым двинется и пойдет многоликая многотысячная пехота. И кому какое дело, кто прошел тут первым! Победа достанется живым. Так ли это?
Женька затревожился, зябко повел плечами, и было ему уже не до философских рассуждений…
— Приляг, Жень, — сказал Зайцев.
Женька только сейчас увидел, что в блиндаже тоже есть печурка, и лежанки, не такие, правда, широкие, зато длинные, по всей противоположной стенке. Саша сидел, вытянув ноги, и все равно почти доставал головой чуть ли не до потолка. Кроме Саши и Женьки, в блиндаже никого не было. Женька знал от Саши, что так положено — дать «разведке» передохнуть, а может, и поговорить между собой. Это правило никогда не нарушалось.
— Ну что, как ты себя понимаешь? — спросил Саша. — Силенка имеется? Только начистоту. Мне твой героизм даром не нужен.
Женька молчал. Он не стеснялся Зайцева, мог сказать все как есть. А как есть? Женька еще не знал. Он так и сказал Саше.
А Зайцев спросил:
— Трусишь? Скажи честно.
— Трушу, — честно ответил Женька.
— Правильно. Ценю. Не трусит только дурак или псих, — улыбнулся Саша, показывая редкие зубы, и сказал уже серьезно: —Только вот что: сегодня останешься здесь. Кормежку тебе организуют, а чаек — вот он, пей — не надо. Бери сахар. — Зайцев залез в карман и протянул Женьке большой кусок колотого сахара.
— Не хочу я, — промямлил Женька. И вдруг сказал громко, раздраженно: — Чего ты меня оставляешь? Дай подумать!
Зайцев больше не разговаривал с Женькой. Он спрятал подбородок в ворот полушубка и прикрыл глаза. А Женька придвинул поближе к печке пустой шаткий ящик, приготовленный, наверное, на растопку, сел на него и уставился в печное жерло, на тлеющие угольки, переливающиеся синевато-розовым пламенем.
