К л е н о в. Господи, как мне хотелось ее поцеловать, но я сдержался. Я испугался — вдруг она подумает, что это вроде какой-то платы.
Л е н а. Что ты?
К л е н о в. Ничего. Просто у меня сегодня удивительно счастливый день. Впервые этот день для меня так прекрасен. Я знаю, почему, — он наполнен огромным смыслом.
Л е н а. Что значит этот день? Какой «этот»?
К л е н о в. Мне не хотелось говорить ей сейчас о себе. Наверно, я боялся хоть чем-то притушить яркость ее праздника.
Л е н а. А ты знаешь, я открою тебе сейчас один секрет. Сначала не хотела говорить, а теперь скажу. У меня сегодня день рожденья.
К л е н о в. Не может быть.
Л е н а. Почему?
К л е н о в. Потому что так не бывает. Это нереально. Это мистика. Выпьем. Выпьем за этот день, за то, что он принадлежит нам, выпьем за чудеса!
Л е н а. Ты веришь в чудеса?
К л е н о в. Да. А ты?
Л е н а. Нет.
К л е н о в. Ты?! Не веришь?! В чудо?!
Л е н а. Нет.
К л е н о в. Хорошо, выпьем, а потом я тебе скажу! И мы выпили… Так знай же — вот тебе первое чудо! — сегодня, в день, когда тебя приняли в институт, в день, когда, как выясняется, ты родилась, мне исполнилось тридцать лет. Из миллиардов возможных вариантов мы с тобой родились на одной земле, в одной стране, в одну эпоху, под одной звездой и в один день. Скажешь, это не чудо?
Л е н а. Поздравляю тебя, Васенька! Очень, очень хочу, чтобы у тебя всегда было все хорошо! Налей, мы должны выпить за тебя.
К л е н о в. И мы еще раз выпили — за меня.
Л е н а. Ты не обижайся, Васенька, но только меня это твое чудо не обрадовало. То есть, конечно, я рада, что этот день и все, но я о другом… Понимаешь… Теперь что бы ни было, как бы ни сложилось там что-то, мы теперь обязательно в этот день будем помнить про день другого. Понимаешь меня, нет? Ну вот, это слово «обязательно», оно меня… Как будто тебя взяли и на всю жизнь привязали. Понимаешь?
К л е н о в. Понимаю… Внутри у меня все как-то сжалось… Понимаю… Просто впервые этот день мне показался радостным. Я всегда не любил этот день. По многим причинам. Но главная — он, как метроном, отстукивал, что еще год из отпущенных ушел. Ведь парадокс в том, что жизнь — это просто отрезок времени между рождением и смертью. С самого первого мгновенья, как только ты родился, этот отрезок начинает сокращаться и сокращаться до тех пор, пока не становится равным нулю.
Л е н а. Почему ты говоришь о смерти? И не первый раз уже, я помню.
К л е н о в. А я часто думаю о ней.
Л е н а. Почему? В твои годы…
К л е н о в. Я и в твои годы часто думал о ней. А потом я выпил, а я не мастер пить, вот и разговорился.
Л е н а. Но я не понимаю — ведь жизнь…
К л е н о в. Да-да… Да! Жизнь… У нас в детдоме шефами были летчики-испытатели. Они приезжали к нам, дружили, дарили подарки. Дни рождения нам объединяли по месяцам — кто в этом месяце родился, всем вместе и отмечали. Потом праздники всякие, иногда просто. В общем приезжали. А мы к ним привязывались, любили. А потом кто-то не приезжал, и появлялись другие. И мы как-то узнавали, что того, кого мы полюбили и кто не приехал… что он погиб, что его больше нет, просто физически не существует. Вот тогда и вошло впервые в сознание это слово — смерть. Оно означало потерю, означало невозможность увидеть человека еще когда-нибудь.
Л е н а. Понимаю.
К л е н о в. Что?
Л е н а. Почему ты думал об этом.
К л е н о в. Ну, и как тебе кажется — почему?
Л е н а. Потому что это страшно.
К л е н о в. Ничего ты еще не поняла, Леночка. О страшном не думают, о нем стараются забыть. Даже не стараются — защитные реакции у психики сами срабатывают, и человек забывает. Нет, я искал альтернативу, я пытался понять, что же сильнее забвения.
Л е н а. Понял?
К л е н о в. Да.
Л е н а. Что?
К л е н о в. Память. А в более широком смысле — любовь. То, что мы сохраняем в себе к человеку, которого уже нет. Конечно, это не бог весть какое открытие, но каждый, наверное, должен сделать его сам для себя. Однажды для себя уяснить — это так! А вообще-то люди понимали это всегда. Финис вита, сэд нон аморис.
Л е н а. Что ты сказал?
К л е н о в. Это древние, Леночка. Они говорили: «Финис вита, сэд нон аморис», это значит — кончается жизнь, но не любовь.
Ш т ы г л о в. Ну, старик, ты меня потряс! Такой текст в устах технократа — фантастика!
К л е н о в. Здорово, Петька.
Ш т ы г л о в. Здорово, здорово, старичок!..
Л е н а. Вы особо-то не пяльтесь, глаза поломаете.
Ш т ы г л о в. Да здесь, кажется, случай, осложненный любовью? Ну, старик, ты даешь! Грандвосторг.
К л е н о в. Знакомься, Леночка, — Петр Штыглов, хороший скульптор.
Ш т ы г л о в. Ах ты скряга! Если б я тебя знакомил со своей девочкой, уж я бы не пожалел для тебя, назвал бы «великим ученым». Хороший скульптор. Это что, вас наука приучает к такой скаредности?
К л е н о в. Точнее сказать — жизнь отучает от излишеств.
Ш т ы г л о в. Двадцать копеек имеешь, старик, умница! Что празднуете, ребятки?
