Непрерывность полностью

К л е н о в. Пью, пью… Я думаю, он не перенесет твоего отказа. Не знаю причины, но, по-моему, для него это содержание всей жизни.

Ш т ы г л о в. Ну, старик, мало ли у кого какое содержание!

К л е н о в. Я знаю одного парня, детдомовского. Я часто задумываюсь: что так порой странно определяет его поступки? И, мне кажется, я понял — чувство вины. Без вины. Человек, который его опекал, однажды приехал к нему в детдом и утонул. А человек имел семью.

Ш т ы г л о в. О, старик, сложный ход! Но я тебя, кажется, понял. Ты, старик, прямо как Христос, притчами говоришь. О смоковнице неплодоносящей, о хозяине и рабе. Что там еще было? О хлебах и рыбах, да?.. Но я тебя понял, да… (Наливает.) А ты опять не пьешь? Странный человек. Виноград!.. (Выпивает.) Ладно, я подумаю. Я тебя люблю, старик, так что всерьез подумаю… (Увидев, что Кленов поднялся.) Пошел? Чава какава!..

К л е н о в. Пока! Подумай, Петенька, очень тебя прошу! Пока.

Ш т ы г л о в. А чего он утонул, старик? Нарочно или случайность?

К л е н о в. Не знаю, Петя. Не знаю…

Занавес.

За столом сидит  К л е н о в. Входит  Х р о м ч е н к о.

К л е н о в. Мария Федоровна?

Х р о м ч е н к о (устало опускаясь на стул). Она самая. Излиться пришла. Здравствуйте, Василий Андреевич.

К л е н о в. Здравствуйте.

Х р о м ч е н к о. По вашу душу. Друзей особых нет, к попу не пойдешь — Трофим партийный, — в общем, кроме вас, не к кому.

К л е н о в. Прошу вас. Может, чаю?

Х р о м ч е н к о. Господь с вами, какой тут у вас чай? Чаем это уж я вас у себя угощу. Как когда-то, помните, с кулебякой?

К л е н о в. Еще бы. Я вкусным не избалован.

Х р о м ч е н к о. Побалую… (Без всякого перехода.) За что же казнь нам такая, женщинам, Василий Андреевич?

К л е н о в. Простите, вы о чем?

Х р о м ч е н к о. Да я-то, может, и о разном, а только сейчас я про одно хочу сказать. Что ж это получается? Откуда это? Кто первый это установил? Что уродуемся мы под вами, мужиками, как вам это удобно? Кто? Мужик по бабам шуранул — он и ходок, он весельчак, он шалун, он на крайний случай бабник даже, но и все, ничего особенного, ни у кого еще не отмылилось, подумаешь, есть о чем говорить, все поймут, мужик — он мужик и есть, ему надо. Ну, а, упаси бог, женщина чего-нибудь такое — шлюха, гулящая, тварь, проститутка! И слов-то других нету — вот так именно по лбу шарахнут, и все! За что ж это?

К л е н о в. Но помилуйте, Мария Федоровна! Кто ж вас так бы посмел? Или вы это предположительную оценку отрабатываете?

Х р о м ч е н к о. Вот именно, что, как вы сказали, предположительную. Потому что знаю, что ждать. А ведь я еще, как говорится, в самом-самом! Что же это? Ведь стыдно сказать, но у меня Трофим уже три года как не мужик. А я? А куда мне деваться? Я ведь не то что строю из себя чего-то там, как есть, так и говорю — сил уже нет Трофима терпеть, замучил. Поклясться могу, вот ей-богу, мне это, может, самое главное, я женщина полнокровная, — а стерпела бы. Жизнь не маленькая вместе прожита, любовь была — ради одного этого перетерпела бы, пока уж больше не надо бы стало. Это все, если б он человеком оставался. А он? А он считается, конечно, что работает, а ведь на деле-то больше половины времени на больничном. Так? А что он при этом делает? А меня он точит, вот что! С утра до ночи все не по нем. И то не так, и это не эдак, и поди туда — незнамо куда, и вынь да положь, и сготовь да утри, — каторга, Василий Андреевич, чистая каторга, вот как есть, и все! Взбесился мужик, хотя давно уже одно название! Ну ладно, у каждого, как говорится, свой крест. Другому на плечи не переложишь, свой кулек на чужой горбок не взвалишь, я этого и не прошу. Но глотнуть охота, хоть глоточек воли охота глотнуть, душно мне! И ведь криком кричу, а сама-то знаю, что в койку к другому не лягу. Уж лучше удавлюсь, ей-богу, скорей удавлюсь, чем это. Ох, мамка, мамка, видела б ты сейчас свою доченьку, залилась бы ты горькими слезами! Что ж мне делать, Василий Андреевич, родной мой, научите, что?

К л е н о в. Так ведь я, Мария Федоровна… я… как-то… не по этим делам…

Х р о м ч е н к о. И вы не по этим?

К л е н о в. Да, извините… А может быть, вам, Мария Федоровна, работать пойти?

Х р о м ч е н к о. Как это?

К л е н о в. Как все.

Х р о м ч е н к о. А Трофим? Не пустит. И не умею я ничего.

К л е н о в. С мужем вашим я поговорю, а насчет умею — не умею… Вы пошли бы поваром, Мария Федоровна?

Х р о м ч е н к о. Куда?

К л е н о в. Сюда, в общежитие. Наша повариха уехала позавчера.

Х р о м ч е н к о. А Трофима уговорите?

К л е н о в. Уговорю.

Х р о м ч е н к о. Пойду. А что? Чем дома у плиты целый день, так хоть за то же самое человеком считать будут. Пойду.

Входит  М а т в е е в.

М а т в е е в. А, Маня! Все под Кленова чалишь? С чем, однако, нынче?

Х р о м ч е н к о. Из одной желчи человек. За что так на людей злобствуешь, Паша?