Ведьме с испорченным настроением и ограниченной способностью к колдовству делать в глухой деревне совершенно нечего, думала Яна. Это лето должно было пройти бесполезно и бессмысленно, но… но когда на ее пути появился белый маг с голубым свечением души и такими же нахальными глазами, а нечисть решила устроить бунт, дел резко подприбавилось. Тут уже не до огорода, ведь приходится спешить на подвиги, доказывая окружающим, что ты на что-то способна. Главное, чтобы окружающие не начали доказывать обратное…
Дул слабый ветер. Ещё бы польза была от него… Сейчас же он только еле-еле покачивал кусты картофеля, листья которых перегрелись на солнце. Я тоже перегрелась, но тетя сказала примерно такое: «Пока не прополешь, не возвращайся». Если я вернусь, никто меня, конечно, не побьет, но ведь в доме делать тоже абсолютно нечего. И вне дома дел маловато. В деревнях нам, детям тьмы и современности, вообще заняться нечем! А уж сейчас!..
Я стояла посреди огорода с картофелем и держала в руках тяпку. Черенок ее то и дело хотел наградить меня занозами за антиусердие, потому я надела перчатки, и руки в них, признаться честно, тоже чувствовали себя не лучшим образом. Трава, в принципе, тяпалась – вон, я аж два рядка уже прошла, два рядка из бесконечности, и собираться с силами не хотелось, поэтому я просто смотрела вдаль и тосковала.
Кусты какие-то лениво шуршат – их название абсолютно вылетело из головы. Кедр стоит вдалеке. А если голову повернуть, то видно сирень: класс двудольные, жилкование листьев сетчатое, корневая система стержневая… Ладно, что-то из школьного курса за десять лет я все же запомнила. Ещё б формулу цветка составить, но я забыла, как это делать, да и цветы уже отцвели.
Середина лета, куда деваться.
Деваться было совершенно некуда, и я, безнадежно почесав нос, вновь схватила тяпку и принялась лениво тыкать по сухой земле. И когда уже дождь? Не люблю я солнце, оно мне все вдохновение сбивает. То ли дело – пасмурная погода! Хоть дышать есть чем.
Впрочем, я сама виновата, что оказалась здесь. Не то чтобы сильно, но, что таить, поспособствовала. Иначе сидела бы дома и обнималась с вентилятором, что купила себе ещё пять лет назад. А ведь отец давно на меня посматривал – я крупных косяков с зимы не совершала, а у него, видите ли, метод воспитания такой, что надо постоянно ставить какие-то ограничения. Но буквально вчера решила поэкспериментировать, и… вот.
Ветер абсолютно стих, и находиться на солнце стало невыносимо. Бросив ненавистную тяпку, я отошла к дому и села на лавочку, скрытую тенью от крыши. Вытянула вперед ноги: они за те полчаса, что я пробыла на огороде, обзавелись парой царапин, а на правом переднем кармане джинсовых шорт красовалось пятно. Но это и не удивительно: меня вообще опасно выпускать из дома, я же убьюсь и не замечу.
Травинки – однодольные, кстати – склонились к земле. Пожелтели даже из-за солнца. А как тут не пожелтеть, с этой невыносимой жарой, длящейся уже целую неделю? Как тут не склониться? С моим настроением – чудо, что я ещё не склонилась. Из-за жары я, вон, черные шторы, самые плотные из всех, что нашлись дома, на окна вешала, когда эксперименты свои проводила.
Самое обидное, что энергия, израсходованная на эти эксперименты, потратилась зря и сейчас наверняка где-то гуляет, не может же она испариться просто так – нам даже на физике это говорили. А я ведь до сих пор не понимаю, что сделала не так! И разобраться не дали: блок поставили и отослали к тете.
Ну и ладно. Я и вне места преступления успею все обдумать. На память пока не жалуюсь.
Или жалуюсь. Но разве такое забудешь?..
Началось все с книги. Старинной объемной книги в кожаной обложке, по краю которой проходит золотое теснение. Эта книга – наверное, единственная полезная вещь, что досталась мне от матушки. И вчера вечером, когда за окном небо начинало окрашиваться в оранжевые тона, я сидела в кресле вместе с этой книгой. Возле меня работал любимый вентилятор, а потому тогда я себя чувствовала вполне комфортно. Я сидела, листала книгу – отец сказал, чтобы я начинала учить низших существ, образованных всплесками энергии, потому что «как так можно, ничего не знать». Зачет грозился принимать лично. Обычно это «лично», правда, происходило через посредников, одного определенного посредника, папиного ученика, но это уже совсем другая история, которая никак от меня не отвяжется.
Итак, я сидела и учила несчастных существ, в народе называемых нечистью. Нечисть не училась, и, кажется, даже проскрёбывала под раковиной, желая какого-нибудь угощения, но первые полчаса я старалась не обращать на это внимания. Правда, когда скреб стал совсем невыносимым, действующим на нервы, я встала и идти на кухню, оставив книгу лежащей на кресле.
Низшее существо, оно же нечисть, оно же, если конкретнее, некто наподобие домового, меня уже поджидало. Пошарив в холодильнике, я вытащила на оранжевато-желтый свет, льющийся из окна, пачку с молоком неизвестной даты происхождения и засохший бутерброд. Вот вечно у нас еды дома нет! Продемонстрировала скудные запасы раковине, и она, вернее, кое-то вместо нее, недовольно заскулила. А что я могла сделать? Мне, может, тоже есть хотелось.
