Сие — попытка отыскатьиголку в стоге сена,чтобы случайно не назватьтоску или изменупо имени. Чтобы найтив трёх соснах лес дремучий.И, как по лезвию, пройтик судьбе — одной из лучших.Чтобы при встрече под луной,когда она случится,услышать «Прав я?» и к другойлуне оборотиться.Сие — попытка оправдатьмолчание у гроба,чтобы случайно не сказатьчего-нибудь другого…И стул, чей скрип внушает страх —единственный свидетель превращеньябумаги в кожу! Далее в стихах —не то, что память, но уже — прощеньеотсутствия певца. И хор молчит.Безмолвствует, как треснутая лирав руках Творца. И где-то там, в ночи,во след певцу качается секираи чей-то голос жалобный звучит.Сие — попытка голос обрести,не тот, — другой, который в половинеродившихся детей звучити властвует. Отнынелишь он — возможность будущему жить,где тень земная между сосен бродит,пытаясь отыскать спасенья нить,как та змея в Начале, что-то вродекривой с координатой «мы» на Х,помноженной на мщенье Иисуса.Сие — попытка Там тебя окликнуть.Сквозь пустоту — услышать, прикоснуться,пробормотать «Спасибо!» В этот часлишь ангелы над смертными смеются,но звук летит и достигает края,где содержание не властвует над звуком,и где герой не шепчет «Умирай!»,а, прислонясь уже прозрачным ухомк просвету в облаках, он слышит вдругкак я шепчу ему: «Послушай!»И, отрываясь от чернильных рук,звук исчезает… Так, наверно, души,как мотыльки, летят на новый звук.
