Мой отец, Питер Макконахи, уехал. Ни водитель машины, ни трое очевидцев, бросившихся к месту происшествия, не видели, как он уезжал. Поскольку остановился он на соседней улице, то так и не увидел, что в точности произошло, хотя слышал, как закричала Люси.
Он приложил фотографию Сары, такую же, как и та, что я видела раньше, с письмом к Люси. Вероятно, она была у него единственной. Я голову ломала над тем, кто возвратил письмо ему, кто все эти годы пересылал письма в наш дом в Солсбери. Один из сослуживцев отца, все еще прикрывавший ему спину? Или кто-то другой, враг, желавший, чтобы отец убедился, что тайна его известна, что это лишь вопрос времени, чтобы правда вышла наружу?
Что это за мука, могу себе только представить. Я вернула письмо и фотографию в конверт и спрятала его в стол, под кипу бумаг и всякой всячины. Я всегда держу их у себя, но никогда больше не смотрела на фотографию и не вынимала из конверта письмо почитать. К тому времени, когда письмо добралось до меня, вести в нем уже устарели. Сара стала двумя годами старше, а отец был два года как мертв. Я всегда по-особому относилась к своему отцу. Теперь приходилось отношение менять. Саре сейчас, поди, уже за двадцать. Обо мне она ничего не знает. Лучше ли оставлять все, как оно есть, или нет – я понятия не имею.
Все время думаю об Аманде. Не могу отделаться от осознания, что она есть где-то, всего через город от меня, ходит по магазинам, навещает свою маму, пишет письма. Мне хотелось бы расспросить ее о чужой планете, о том, какая она. Что за беда грядет, как она уверена, и когда беда может сюда добраться.
Адам Нэвилл родился в английском Бирмингеме в 1969 году, рос в Англии и в Новой Зеландии. Он автор романов в жанре сверхъестественных ужасов
Адам живет в Девоне, установить с ним контакт можно через www.adamlgnevill.com.
На первом этаже тикало гораздо громче, и вскоре после того, как затикало, я услышал, как Луи стала расхаживать наверху. Доски пола стонали, когда она шатко продвигалась там, где все тонуло во мраке из-за штор, не раскрывавшихся уже неделю. Она, должно быть, прошла по нашей спальне и, шатаясь, вышла в коридор, по которому двигалась, перебирая по стенам тонкими ручонками. Я не видел ее шесть дней, но легко представлял себе и вид ее, и настрой: жилистая шея, свирепые серые глаза, уже опущенный рот и губы, готовые скривиться дрожью от невзгод, возродившихся в тот самый миг, когда она вернулась. Но меня еще занимало, накрашены ли у нее глаза и ногти. У нее красивейшие ресницы. Я прошел, встал внизу лестницы и глянул вверх. Даже на неосвещенные стены лестничной площадки ложилась длинная и колючая тень ее кривляний наверху. Луи мне видно не было, зато воздух метался неистово, как и части ее тени, и я знал, что она уже хлещет себя ладонями по щекам, а затем вскидывает руки вверх над своей грязно-серой головой. Как и ожидалось, пробудилась она в ярости.
Началось бормотание, слишком тихое, чтобы я мог ясно расслышать все, что она говорила, но голос был резкий, слова вылетали со свистящим шипением, только что не выплевывались, так что я мог лишь предполагать, что проснулась она с мыслями обо мне. «Говорила я тебе… сколько раз!.. А ты не слушал… Бога ради… что с тобой стряслось?.. Зачем тебе непременно быть таким неуживчивым?.. Все время… тебе же говорили… раз за разом…»
Я-то надеялся, что настрой будет получше. Больше двух дней в доме прибирался, тщательно, чтобы успеть к следующему ее появлению. Я даже стены и потолки помыл, всю мебель передвинул, протирая, подметая и пылесося. Не приносил в дом никакой еды, кроме караваев дешевого белого хлеба, яиц, простых галет и всякой бакалеи для выпечки, которой никак не суждено было пойти в дело. Я отпарил и отмыл дом кипятком, лишил здание его удовольствий, за исключением телевизора, который ее забавлял, и керамического радио на кухне, которое с 1983 года брало только «Радио Два». Наконец, я стер со снятого нами дома все внешние признаки радости, равно как и все, что ее не интересовало, и то, что осталось от меня самого, о чем я забывал, как только это проходило.
