Не тронул Жалия крик отчаяния. Влез в седло, пустил коня прочь от юрты.
Проститься с сыном должен был Али, но не смог. Вцепился в узду, остановил коня у загона.
— Куда, сын?
Жалий процедил сквозь зубы:
— Куда все.
— А все куда?
— Мстить Айдосу…
Вот она — злая сила, что отнимает у него Жалия. Кто породил эту силу? Не сам ли Али? Скрыв истину, бросил тень на Айдоса.
— На кого поднимаете руку? Айдос-бий — отец наш.
— И отец может быть предателем.
— Оторви язык свой! Тебе ли судить о делах старшего бия. Ты лишь песчинка у его ног!
— Не я сужу, судят люди.
— Ах, люди! Слезай с коня!
Не для того набирался решимости Жалий, чтобы вот так на самом первом шаге расстаться с ней. Нелегко остывает кровь степняка, трудно гасится огонь злобы Словом его не загасишь.
Жалий рванул узду из рук отца, поддал ногами коню под брюхо. И ускакал бы, да не дал Али сделать это. Перекинул ногу Жалия через седло, и тот рухнул головой вниз, беспомощно ловя на лету растопыренными пальцами что-либо, способное удержать, но хватал лишь попусту.
Никогда не замахивался на детей Али. Не умел делать этого. А тут замахнулся, ослепленный гневом. Сотворил непоправимое. Упал Жалий. Упал, чтобы больше не подняться. Хрустнул позвоночник, и Жалий скрючившись, замер, не вскрикнув, не застонав.
Вбежал в юрту Али: — Покарай меня, всевышний!
Какую кару обрушивает бог на человека, убившего сына своего? Есть ли такая кара? Нет ее.
Всю дорогу нукеры торопили Айдоса. Дважды их настигал дождь, но не остановил, не заставил укрыться в придорожных зарослях. Спешили нукеры. Видно, приказано было им доставить каракалпакского бия во дворец засветло. А свет дня уже мерк. В пригороде Хивы кони несколько сбавили шаг. Улицы были запружены народом, горожане толкались у своих заборов и калиток. Хива гудела. Гул этот Айдос услышал еще издали, но не мог понять, чем он вызван. Тревогу он, однако, вселил в душу, и тревога росла по мере того, как сокращалось расстояние до хивинского дворца.
Можно было проехать ко дворцу окольным путем, не натыкаясь на народ, но нукеры двинулись напрямик — через базар, стараясь поспеть в назначенный срок. Пестрое людское море вокруг — яблоку, как говорится, негде упасть, мышь не пролезет.
— Берегись! — кричали нукеры. — Дай дорогу слугам хана!
Морды лошадей упирались в затылки хивинцев, в чалмы и тюбетейки, грудью расталкивали людей.
Старший нукер пустил в ход плетку, стегал по спинам упрямых и нерасторопных.
— Посторонись! Не видишь, безглазый, людей хана.
Плеть плохо помогала, крики тоже. Голоса нукеров тонули в нарастающем шуме толпы.
Люди были возбуждены, они что-то говорили, но Айдос не мог разобрать слов и потому не угадывал причину возбуждения. Лишь когда выбрались на середину базарной площади, все стало ясно. В центре свободного от людей круга высился столб со свисающей веревочной петлей.
Когда спешишь по велению хана в город и тебя торопят его нукеры, виселица на пути не кажется случайной. Пустая петля вроде бы ждет спешащего, напоминает ему о конце пути человеческого.
«Недоброе предзнаменование, — подумал Айдос. — И нужно было этому столбу подняться в час моего появления в Хиве!» Он вспомнил угрозу казначея ханского: «Лишь тогда крепко держится на плечах голова бия, когда крышка казны упирается в золото». Не упиралась теперь в золото крышка, и нового хурджуна с деньгами не привез старший бий — то великая причина для гнева правителя. Еще страшнее станет гнев, когда хан узнает о гибели своего племянника, если не узнал уже. Айдос хотел спросить у нукеров, для кого предназначена виселица, но побоялся ответа.
Ехавший сзади Доспан не терзался черными мыслями, одолевавшими старшего бия. Ни для себя, ни для Айдоса не предназначал он виселицу, да и вообще не знал, что это такое. Разглядывал с любопытством новорожденного бычка — диковинное сооружение, как все остальное в Хиве, казавшееся удивительным и непонятным. Он крутил головой, пялил глаза на людей, на дома, на минареты.
Ты не первый раз здесь, Доспан! — строго сказал бий. — Ты все знаешь, твои глаза устали!
«Нет, в первый», — хотел возразить стремянный, но вовремя проглотил слово. Бий не ругал — бий учил его, как надо вести себя рядом с господином, как заглушить то, что вспыхивает в сердце.
— Тебе скучно, — добавил еще Айдос, — ты печален. Твои заботы важнее забот мира.
Доспан замер в седле, приопустил веки, словно в дреме. Он был исполнительным слугой.
Печаль тоже пришла. Настоящая. Жаль было расставаться с тем, что открылось перед ним в городе. Кто знает, доведется ли еще раз побывать в священной Хиве! Не каждый день вызывает хан к себе биев. Не каждый раз бий берут с собой помощников.
На краю базара наткнулись на глашатая. Он сидел на старенькой костлявой лошаденке, перекинув ноги на одну сторону, и выкрикивал слова, которые надо было произносить шепотом. Это были слова о смерти. Он объявлял людям, что утром состоится казнь юного муллы Алламурата, посмевшего усомниться в могуществе бога. Хан повелел повесить богоотступника на базарной площади в назидание маловерам.
