Едва приговор был зачитан, как с меня сначала сняли все ордена, и отобрали кортик. И чего было заставлять напяливать все регалии? Показушники хреновы. Под занавес срезали погоны. Ну всё. Теперь я рядовой, простите, матрос Кошелев, прохожу действительную службу на броненосце «Севастополь». Класс! Осталось только понять, нужно ли мне оно вообще, иди податься в дезертиры и пожить в своё удовольствие. Мир большой, места предостаточно, со средствами существования у меня вообще никогда проблем не возникало.
Нет. Бежать я никуда не буду. И чувство долга тут вообще ни при чём. У меня теперь вот такой зуб на старуху вылез, и я о-очень хочу с нею пободаться. А вообще, грех жаловаться. В конце концов, я нанёс ей удар, спас восемь русских кораблей, ведь в известной истории «Диана» разоружился в Сайгоне. А вместо «Рюрика» на дно отправил «Ивате». Вот старая и ответила мне оплеухой. Нормально, чего уж там. Я же знал, что легко не будет…
– Матрос Кошелев, почему не отдаёте честь? – остановил меня лейтенант Ислямов.
– Виноват, ваше благородие. Задумался, – вытянулся я перед ним, бросив ладонь к обрезу бескозырки.
Похоже, мне теперь припомнят всё. И даже тот факт, что именно благодаря мне отряд прорвался из осаждённой крепости, за что все офицеры были награждены орденами святого Георгия, а нижние чины Георгиевскими крестами. Наградной дождь обошёл только моих матросов. Хорошо хоть их прежних наград не лишили. Мне конечно неприятно, но для них это была бы трагедия. Они ведь все у меня полные кавалеры. М-да. А у меня ли?
– О чём же ты задумался матрос? Уж не о небесных ли кренделях?
– Никак нет, ваше благородие. Наград и звания меня лишили, но не мозгов, а в голове у меня много ещё чего есть.
– Матрос, тебя не учили, куда нужно смотреть начальству? – зло бросил старший штурман.
Угу. Не нравится, когда тебе смотрят в глаза без тени страха, а главное уважения. Просто как на пустое место. А как мне ещё на него смотреть? То же мне, решил самоутвердиться за мой счёт.
– Ваше благородие, несмотря на все перипетии, я всё ещё дворянин, и хотя будучи нижним чином не могу бросить вам вызов, вас это не красит.
– Боцман! – резко выкрикнул он.
– Я ваше благородие, – тут же нарисовался оный.
– Матросу Кошелеву за пререкание с офицером три наряда вне очереди.
– Есть, три наряда вне очереди, – разом гаркнули мы.
– Ты, Олег Николаевич вёл бы себя потише. Оно и тебе полегче будет, и мне попроще, – проводив взглядом лейтенанта, тихо произнёс старый служака.
Вот уж кому не позавидуешь, иметь в подчинении такого ухаря как я. Тут ведь всё время как по тонкому льду ступать приходится. Сегодня я разжалован в матросы, завтра же, глядишь, вновь предстану в золотых погонах, да при всех орденах. А тогда уж могу и припомнить и отыграться.
– Прости, Матвеич, не привык я ещё. Но я непременно постараюсь больше не попадать впросак.
– Уж постарайся. Но отработать придётся.
– Это уж как водится. Только очень прошу, не в гальюн.
– Ну, дураком я вроде никогда не был. Только учти, что легко не будет. Чтобы вдругорядь, мне жизнь не портил. Ладно, пока свободен.
– Есть.
На батарейной палубе, она же жилая, меня ожидал очередной сюрприз. Господи, как же меня всё же народ ненавидит-то. Я и подумать прежде такого не мог. Сразу с десяток обступили, пока я укладывал свой чемодан в рундук, где хранились личные вещи матросов.
– Ну что, благородие, как тебе в матросской шкуре? – подошёл ко мне наводчик носовой башни главного калибра.
Молодой. Да тут считай все молодые и горячие, из зрелых мужиков только кондукторы, да боцманы, остальные срочники, которым в среднем по двадцать пять лет. Балбесы, одним словом. Да ещё и прошедшие суровую школу жизни. Это только кажется, что пехоте труднее, потому как пока в окопе, по ним долбят со страшной силой. В железе даже пострашнее будет. Потому как землица матушка не выдаст, а в море человек лишь гость, причём нежеланный, и всяко стихия его прибрать хочет.
– А ты с какой целью интересуешься, Горелов? – спросил я, прикрыв крышку рундука. – Если хочешь морду набить, тогда дурак, ибо можешь под судом оказаться. Умные люди устраивают тёмную, чтобы не узнали. Если решил поглумиться, опять дурак, мне без разницы, что ты там обо мне думаешь. Всегда было наплевать, и сейчас ничего не изменилось.
– Слышь ты, благородие… – подступился было он ко мне.
– Ты готов пойти до конца, Горелов? – склонив голову на бок, перебил его я.
– А если да?
– Тогда вперёд, действуй. Не гоношись попусту. Просто делай, что задумал.
– Да я т-тя…
Чего он там меня, я так и не понял. Не стал слушать. Тупо сунул ему кулак в душу, и когда он поперхнулся словами, перехватил его кисть, и заломив поставил на колени.
– Я как видишь готов пойти дальше слов. Вот теперь думаю, сломать тебе руку, или всё же не надо.
– Слышь ты благородие… – выдвинулся из этой группы здоровяк.
– Замри, или я ему руку сломаю, а тебе яйца оторву, – оборвал его я.
– А ведь он оторвёт, – послышался из-за их спин голос Харьковского. – У Олега Николаевича слово с делом не расходится.
