Элеонора встав на колени и сделав поклон, коснувшись земли лбом, прочитала «Живый в помощи Вышнего», и опираясь на руку Михаила пошла в сторону видневшихся, почерневших от времени, строений. Дойдя до большого деревянного дома, в три этажа, она всплеснула руками, произнеся:
– Стоит родненький!.. – Частично упавший забор, зарос зарослями крапивы, дикой малины и кустарником. Нетронутость этого места в течении нескольких десятилетий бросалась в глаза. Заросший мхом, фундамент дома, с потрескавшимися и изъеденными, стоявшими на нем, бревнами, еще крепко держали прежнюю форму.
Крыша местами провалилась, но не обвалилась совсем, и вполне спасала строение от дождя. Добротное строение зажиточного хозяина, умевшего считать деньги и жившего с расчетом «надолго», то есть, думая о потомках, взволновало пожилую женщину.
Садовые деревья, кое-где, сохранившиеся, но одичавшие, в большинстве своем, давно заместились уже ставшими взрослыми березками, елями, широко разросшимся кустарником, название которого Элеонора никак вспомнить не могла. Но несмотря на это, в общем, самопроизвольный сад вызывал умиление.
Перекрестившись у порога, они прошли внутрь и расползлись кто куда. Старинная самобытная мебель, покрытая плесенью, пылью и остатками жизнедеятельности всевозможных насекомых и птиц, при стряхивании всего этого с ее поверхности, выглядела достойно и была весьма ремонтопригодной.
То там, то здесь раздавались возгласы удивления от находок. Конечно, покидая эти места, люди многое забирали с собой, но на все нажитое за сотни лет не хватило ни сил и возможностей. Поднявшись на третий этаж по мощной дубовой лестнице, взрослые обнаружили приятные запахи, исходящие из ведра, где детки уже, во всю играя, якобы, мочили тряпки и мыли полы.
– Запах детства… – Произнесла удивленно «Ляксевна»…
– А от куда здесь… – Это, кажется, одеколон?… – Батюшка нахмурил брови, тужась вспомнить название. Дети засмеялись и все втроем закричали:
– Там целые сундуки с коробочками этой водички…, и всякие финтифлюшки… – Присмотревшись, взрослые начали замечать, что внуки Михаила носили, кто галстук, кто шляпку, кто плед… Моложавый дед прикрикнул:
– Ах вы, пострельцы, а разрешение вы спросили?! Негодники!..
– Дед, так не у кого ж…
– И то верно, дети, а где это? Хотя я догадываюсь. Батюшка проводите меня?…
– Элеонора Алексеевна и я с вами…
– Конечно, Мишенька…, я припоминаю, там была кладовая, где прадед…, он управляющий фабрики был…, экзема у него все руки покрывала. Он даже в Париж несколько раз лечиться ездил… – еще тот франт. Помню у него целые коллекции духов, одеколонов, перчаток, галстуков, шляпок, и других мелочей, была… – Это была комнатка, заставленная сундуками и чемоданами один на другом. Все было открыто детьми. Женщина прошла, внимательно все осматривая, кивая головой и все вспоминая.
На пол, через окно падал широкий луч света. Она присела на небольшой, обитый железными полосками, морской рундучок, и уставилась на светлое пятно, на фоне которого играли и гонялись друг за другом пылинки. Глаза закрылись и в ушах на фоне детского разговора, слышимого с нижних этажей, начал пробиваться детский смех, выражающий восторг – ей вспомнился одно из празднований Святой Пасхи…
В светлой горнице на лавке стояло глиняное блюдо с пирамидой крашеных яиц, у входа стояла бадья с растертым кирпичом, которым вчера натерли все стены. Весь дом был, в каких-то ветках, издававший приятный запах. Все только вернулись из храма и накрывали на стол – он еще стоял в большой гостиной. По «Красным углам» стояли старые иконы, покрытые ручниками, горели свечи, пахло ладаном.
По дому, чуть ли, не бегали в исполнении указаний главы дома, раздававшего их с тоном, не терпящим возражений. Голос его низок и бархатист, в нем слышалась уверенность и радость. Его звали Николаем, был он одногодкой почившего последнего русского царя, чему безмерно печалился, и с чем смириться не мог, так и не приняв полностью новую власть.
Чудным образом его два раза отпускали после ареста, только немного потрепав, сначала из ЧК, потом из НКВД. Совсем в старости он любил приходить на крыльцо обкома и пел разные песенки, одна ей запомнилась. В ней были такие слова: «При царе, при Николашке ели белые олашки, а пришел обком, мы солому потолчем…». Выходившему на эти безобразия председателю, его, кстати, крестнику Федору Прокоповичу, он, на его недовольную физиономию, выплевывал: «Здорово, Федул, чо губы надул? Портки прожог? Велика ли дыра?» – на что крестник по заведенной традиции, махая рукой, отвечал: «Один ворот остался! Дайте ему, старому болтуну, стакан самогонки и соленый огурец, может образумится».
Дед ждал этого момента, можно сказать, именно ради него и приходил, в виде собирания долгов, и с ухмылкой, в усы, проговаривал: «Конечно, образумится, в аккурат до следующих выходных. Будь тебе пусто, красная капуста!»
