Думая в моменты просветления над мыслью: «Что же ты сделал, и что можешь еще сделать?» – он приходил к ответу, что ничего не добился и ничего, совсем ничего не исправил, и ничего не стоит…
Обливаясь слезами безысходности, он всегда был утешаем воинствующим духом злобы, теперь всегда находящемся рядом, и как многим внушающим одну и ту же фразу: «Если жизнь не удается тебе, если ядовитый червь пожирает твое сердце, то знай, что удастся смерть.»[2]… Это стало заклинаем, было принято не на свой счет, и количества убийств возрастали…
Проходило время, смерть начинала, видится ему не красивой, потом пугающей, и как следствие, пред ним представлялась его собственная, теперь, казавшаяся необходимостью. Но бога нельзя убить! Он делал вывод, что единственный выход – самоубийство, и это было не возможно. Это было не возможно сейчас, под эгидой именно этих, обваливающихся на него, рассуждений, несвоевременных, бессмысленных не рациональных.
Не в таком состоянии он ставил себя на грань гибели. Сейчас, становясь другим, каким-то «не самим собой», он пасовал и искал оправданий. Искал и находил!
После чего, его охватывали дикие мысли, о подчиненности трусости, раз он не может покончить с собой. Каждый раз, звучащий молоточками голос «человека в черном», всегда неожиданно появляющегося, от куда-то из глубины, заставлял поверить, что себя убить проще, а вот другого действительно сложно, потому, что за него придется отвечать, а потому способен на это только бог – богом он и становился вновь!
Презрения самого себя вновь изливалось на окружающих, а яд преодоленного, таким образом, трепета перед унынием и отчаянием, становился нектаром собственного величия…, манией Собственного Величия…
Оба, Артем и Павел, одновременно пришли в себя, вырвавшись из плена своих рассуждений. Впрочем, их одновременность, не говорила о похожести состояния. Напротив, оно было противоположно на столько, что у второго необходимость убийства в таких обстоятельствах, была противоестественна, хоть и осознавалась неизбежностью. У первого же, выглядела перед размытым и разваленным сознанием, как очередная необходимая жертва, и нечего не естественного в ней не виделось. Глубже он не смотрел, опасаясь обнаружить неудобное, неправильное, страшное.
«Ослябя» убивал многих, что происходило в противоборствах между врагами не надуманными, но вполне реальными, желавшими уничтожить его самого и всех, кто рядом. Тогда ему ставили задачу, приказывая, обозначая цели, выполнить и достигнуть, которые возможно только, убив, причем убивая, как можно больше.
Сейчас, именно в этот момент, он решил, что его однополчанин, его командир, даже учитель – то самое звено, что соединяет с опасностью и смертью. Раз так, то у него нет другого выхода… Но как переступить себя?!
Вот где воистину столкновение противоположных стремлений, вот где необходимость принятия решения, по причинам благим, заставляет прибегать человека к услугам нечестивого, враждебного всему человеческому, злого духа, делая это с оглядкой на необходимость во имя спасения. Вот, где ощущается, в полной мере пагубность неприятия полностью ничьей стороны – ни беса, ни Бога.
Человеку думается, что он прав, а любое действие, за которое он, конечно готов ответить головой, исходящее из его сознания, не состыкуется с голосом совести. Рождаются страхи и сомнения. Сознание начинает оправдывать все, а следом, это же всё, опровергать. Многое мы решаем, выбираем и осуществляем сами. Но так ли просто сделать, кажущееся простым и правильным сейчас – правильным и справедливым на все времена?
Сомнения всегда следуют параллельно нашим стезям. Они, под час, бывают спасительными, но лишь только, отдавшись в волю своей неконтролируемой страстности, не воспринимая никакие аргументы, мы идем напролом, как назавтра может оказаться, что стены порушенные праведным гневом вчера, сегодня придется восстанавливать ради справедливости. Извинения не принимаются, вернуть на круга свои возможно, лишь стыд и позор, вчера еще такие не предполагаемые, невероятные.
Страх, что более его может нами руководить, заводя в ловушки и капканы, порой расставленные нами же самими. Мы, пытаясь заглянуть вперед, часто видя ужасающее, убеждаем себя, что иного пути развития событий нет, и бьем на предупреждение.
Представим, что живописец, при написании пейзажа, путает палитру. Ложащиеся краски, с точностью до наоборот, передают, видимое, им извращенно, создавая гнетущую, хотя, для кого-то, может быть, и забавную, картину. Что он сможет исправить на холсте, мы может лишь замолить и искупить. Можем, но…
Желая не ошибиться, старательно заглядываем мы в грядущее, уверенные в возможность его изменения, не понимая, что Проведение уже расставило все на свои места, от начала и до конца веков.
