Именно передача полученных из Блетчли секретных сведений в итоге привела к моему триумфальному успеху — той роли, которую я сыграл в связи с великим танковым сражением на Курской дуге летом 1943 года. Мисс В., не стану утомлять вас подробностями; эти прошлые бои наверно представляются вам такими же далекими, как Пунические войны. Достаточно сказать, что речь шла о немецком танке новой конструкции, сведения о котором я получил через Блетчли и передал Олегу. Мне говорят, и скромность не помешает мне этому верить, что в немалой мере благодаря моему участию русские войска одержали победу в этой решающей схватке. За этот мой вклад и за другие формы содействия советским военным усилиям — я твердо решил часть секретов держать при себе — меня наградили одним из высших советских знаков отличия — орденом Красного Знамени. Я, конечно, отнесся к этому известию скептически, но когда за столиком у окна нашего маленького кафе на Майл-Энд-роуд в неярком предзакатном солнечном свете позднего лета Олег достал аляповатую деревянную коробочку и, осторожно оглянувшись, открыл ее, показывая необычный орден — новенький, блестящий, как фальшивая монета, сохраненная в полицейском музее как свидетельство броского мастерства потерпевшего неудачу фальшивомонетчика, — я, к своему удивлению, был тронут. Я достал орден из выстланной красным бархатом коробочки и подержал его в руках. Хотя я весьма смутно представлял, где находился Курск, моему воображению на миг предстала картина вроде тех старых поцарапанных шумных пропагандистских лент, какие выпускал Мосфильм: мчащиеся в дыму по полю боя советские танки, на каждом герой в шлеме, на переднем плане огромный, развевающийся на ветру, просвечивающийся флаг и рев невидимого хора могучих басов, исполняющего победный гимн. Потом Олег бережно закрыл крышку и убрал коробочку во внутренний карман своего залоснившегося синего пиджака; о том, чтобы оставить орден мне, разумеется, не могло быть и речи. «Возможно, — мечтательно произнес Олег, — возможно, когда-нибудь в Москве…» Какие надежды, Олег, какие надежды…
10 мая 1941 года (то были знаменательные дни) я ездил в Оксфорд к Вивьен. Она как раз родила нашего второго ребенка. Было тепло, и мы сидели в залитой солнцем оранжерее. Малышка рядом в коляске, в тени посаженной в кадку пальмы, Джулиан, растянувшись на коврике у наших ног, складывает кубики. «Как мило, — весело заметила Вивьен, глядя на эту картину. — Может показаться, что мы действительно одна семья». Прислуга подала чай. Миссис Бобриха то и дело обеспокоенно заглядывала внутрь, словно опасаясь, что семейная идиллия должна обязательно перерасти в кошмарную перебранку, не исключая рукоприкладства. Хотелось знать, что рассказывала Вивьен своим родителям о нашем супружестве. Возможно, ничего; не в ее привычках было распространяться о своих проблемах. Появился и Большой Бобер, как всегда было непонятно, что у него на уме. Постоял, рассеянно покусывая печенье, потом сказал, что у него ко мне серьезный разговор («Деловой», — поспешно добавил он, беспокойно бегая глазами), но не сегодня, так как сейчас ему надо ехать в Лондон. Из озорства я предложил подбросить его на машине и испытывал удовольствие, глядя, как он крутится в поисках отговорок; перспектива целых два часа оставаться со мной один на один устраивала его еще меньше, чем меня.
— Как я завидую вам, сильным, смелым мужчинам, — сказала Вивьен, — способным свободно ринуться в самое сердце преисподней. Я бы не прочь посмотреть, как один за другим сгорают дотла дома, уверена, что это, должно быть, захватывающее зрелище. Бывают ли слышны крики погибающих, или же они тонут в реве пожарных сирен и прочих звуках?
— Говорят, воздушные налеты подходят к концу, — заметил я. — Гитлер собирается напасть на Россию.
— Не может быть! — воскликнул Большой Бобер, стряхивая с жилета крошки печенья. — Станет полегче.
— Только не русским, — сказал я.
Он бросил на меня угрюмый взгляд. Вивьен рассмеялась.
— Папа, разве ты не знаешь? Виктор — тайный поклонник Сталина.
Он деланно улыбнулся и оживленно потер руками.
