Казарин приехал, как и обещал. Полдня он рассказывал о предвыборной войне и довел нас до нервного истощения. Визит к тетке и на кладбище наметили на завтра.
– С отцом помирился? – спросил Сашка, когда мы расстались с шефом и я повез его домой.
– Нет, – признаюсь. – После того раздора в июне так и не общаемся. «Дай червонец; купи молока; что приготовить на ужин…» – вот и все разговоры. Никак не созрею до извинения.
– Баб водишь? – закидывает удочку Казарин. Ему до лампочки мои отношения с батей. Он думает о ласках для своего любимого тела.
– Понятно, – улыбаюсь я. – Гормон играет и зовет. Не волнуйся, сестер я предупредил. В девять часов подъедут. Но у Ольги, которая тебе полюбилась, критические дни. Будет третья сестра, которая замужняя учительница.
– Да ты что! – вскидывает брови Сашка и разглаживает усы. – Будет свежачок! И Танечка анекдотчица-богохульница?..
Мы входим в квартиру и видим спину удаляющегося отца. Казарин не успевает даже поздороваться.
– Вот так всегда при моем появлении в хате, – шепчу Сашке.
– Ничего, я думаю, все рассосется, – миролюбиво говорит Казарин и снимает туфли…
В сентябре в девять часов уже темно, и я не включаю свет, когда нахожусь в комнате не один. Из девятиэтажки напротив прекрасный обзор, а штор на моих холостяцких окнах нет. Не хочется потешать соседей живой порнографией. Однако Наташка-учительница в горизонтальном положении работает редко, еще реже с военными. Я, наверное, единственный офицер среди ее клиентов. Поэтому она всегда интересуется звездочками, эмблемками, званиями, шевронами и прочей армейской мишурой. Пока я суетился на кухне, она напялила мой китель и фуражку и, включив свет в спальне, стала смотреться в окно, как в зеркало. Женщины любят примерки.
Снайпер, видимо, сидел на крыше девятиэтажки напротив. Он увидел человека в фуражке, непохожего на Казарина, и выстрелил. Пуля попала Наталье в голову, сорвала фуражку, и светлые волосы ее рассыпались, выдавая в мишени женщину. Стрелок понял, что ошибся. Но на звук разбитого стекла и грохот падающего тела среагировал отец. Его комната с той же стороны квартиры, что и моя спальня. Он вскочил с постели и включил свет. Тут-то подрастерявшийся снайпер и понял, кто его настоящая цель. Мы с батей похожи. У нас почти одинаковые фигуры. Стрелок знал квартиру и знал Казарина. Ему и в голову не могло прийти, что я живу с отцом. Он всадил ему пулю в спину, и старик грохнулся на пол всей мощью своего тела.
– Саня, сука! Ты что, сказал своим абрекам, куда едешь?! – закричал я, стоя на четвереньках. – Выруби свет везде! Тебя не тронут!
Танька визжала возле трупа сестры, а мы поползли к дергающемуся в предсмертных конвульсиях отцу.
– Я дал только телефон, старик! Только телефон! – полз за мной Казарин. – В предвыборном штабе должны были знать, где я. Ведь второй тур, напряг борьбы – дикий….
– Да они следили за тобой, идиот!
У отца летела кровавая пена изо рта. Я приподнял его седую голову с мертвеющими глазами и прошептал безответное: «Прости, батя!» – Выключи свет здесь! – ору Казарину. – Снайпер же все видит!
Санька тянется к выключателю, и я вижу, как трясется его рука.
– По телефону можно узнать адрес. Ты что, ребенок, что ли! – кричу на растерянного Казарина. – Каждый твой визит – кладбищенские проблемы! Ты как из могилы являешься!
– Я и подумать не мог, старичок, что до этого дойдет, – оправдывается Сашка.
– Да я еще за прошлые дела занесен в списки врагов Чечни. Они же все у тебя в предвыборном штабе окопались, козел ты московский!
Я приглаживаю растрепанную отцовскую седину и матерюсь.
– Живой? – спрашивает дрожащим голосом Казарин про батю.
– Все. Готов, – чувствую я упокоившееся родительское тело.
Из соседней комнаты слышится Танькин вой, и я вспоминаю ее анекдот про Господни заповеди и приснившегося ангела.
– Вот прилетит ко мне Бог и предложит одну заповедь из десяти: «Чти отца своего!..» – говорю с надрывом Казарину. – Что я отвечу Богу?!
Сашкин силуэт угадывается в темноте, и даже в сумерках видно, что его бьет нервный колотун. Он молчит в недоумении, думая, что я подвинулся рассудком.
– Что я Богу скажу?! – повторяю на крике.
Но Казарин меня не понимает.
Двухтысячное войско под началом подполковника Балакина, одного из лучших полковых командиров Объединенной группировки федеральных войск на Кавказе, в распластанном на пологих холмах предгорной Чечни поселке обложило отряд Шамиля Караева, состоявший из семидесяти человек. Шамиль уже вторую войну водил за нос федералов и вот попался.
Два дагестанца-двухгодичника через мощный громкоговоритель, установленный на бронетранспортере, кричали Шамилю и его людям, чтобы сдавались. Они кричали на арабском и чеченском языках. Двухгодичники истекали потом в тесном от агитационной аппаратуры бэтээре, читали Шамилю через свой матюгальник куски из Корана о смирении, говорили, что в Российской армии уважают мусульман, и обещали амнистию добровольно сложившим оружие. Громкоговоритель заглушал рев элегантных штурмовиков в высоком и сказочном небе…
