Среди совершенного здоровья и душевной ясности, как будто даже от избытка, от чрезмерности этого здоровья, этой грозовой силы жизни, рождается сначала смутное и, по-видимому, беспричинное, неудержимо растущее возбуждение; потом какой-то внезапный страх: словно крик Пана, страшный зов в тишине безоблачного полдня. Потом болезненная тоска, которой нет описания. — «Я был приведен в такое состояние, что не знал решительно, куда деть себя, к чему прислониться. Ни двух минут я не мог оставаться в покойном положении, ни на постели, ни на стуле, ни на ногах. О, это было ужасно». «У меня все расстроено внутри. Я, например, увижу, что кто-нибудь споткнулся; тотчас же воображение за это ухватится, начнет развивать — и все в самых страшных призраках. Они до того меня мучат, что не дают мне спать и совершенно истощают мои силы».
Хотя Гоголь ни разу не осматривался психиатром, близкие знакомые подозревали наличие у него психического заболевания. Об этом свидетельствовали периоды необычайно веселого настроения, так называемые гипомании, сменявшиеся приступами жестокой тоски и апатии — депрессии. Психическое заболевание Гоголя маскировалось под различные телесные (соматические) болезни.
Судя по его письмам и по отказу принять схиму, творчество не прекращалось даже в самые страшные часы самоистязаний — мучительно, медленно, с надрывом, но дело шло. Тем более, что, рисуя утопию, он как бы частично освобождался от собственных дум и страхов.
«Я работаю в тишине по-прежнему. Иногда хвораю, иногда же милость Божья дает мне чувствовать свежесть и бодрость, тогда работа идет свежее.
Если Бог будет милостив и пошлет несколько деньков, подобных тем, какие иногда удаются, то, может быть, и я как-нибудь управлюсь.
Сижу по-прежнему над тем же, занимаюсь тем же, — пишет он Жуковскому за 19 дней до смерти. — Помолись обо мне, чтобы работа моя была истинно добросовестна, и чтобы я хоть сколько-нибудь был удостоен пропеть гимн красоте небесной.
Да будет благословен Бог, посылающий нам всё! И душе, и телу моему следовало выстрадаться. Без этого не будут «Мертвые души» тем, чем им быть должно. Итак, — обращается Гоголь к А. О. Смирновой, — молитесь обо мне, друг, молитесь крепко, дабы вся душа моя обратилась в одни согласно настроенные струны, и бряцал бы в них сам дух Божий».
Как только второй том «Мертвых душ» был дописан, Гоголь ощутил опустошенность. Всё больше им стал овладевать «страх смерти», которым когда-то мучился его отец. Похоже, струны были основательно расстроены: никогда раньше Гоголь так часто не просил молиться за него, никогда не возлагал такие надежды на молитву.
