В. ПОЗНЕР: Давайте так. Такой книги больше не будет. Те фотографии, которые отобрал И. Ганжа, это те фотографии, которые он отобрал. В которых он увидел то, что ему показалось наиболее интересным. Я вообще много улыбаюсь. Если я не бонвиван, то я гедонист. Как всякий уважающий себя француз, я обожаю жить каждый день, получать максимум удовольствия. Будь это общение с друзьями, выпивать, есть, путешествовать, читать, слушать музыку. Тут вы не по адресу. Я думаю, что каждый человек, если заглянет к себе в душу, найдет, если не в религиозном плане, а найдет грехи. Скорее всего, тот, который себе так прощает грехи, мне не только неинтересен, я его опасаюсь, потому что жить с пониманием твоего греха, на мой взгляд, делает тебя более ответственным перед собой. Когда я говорю о грехе, я имею в виду свою профессиональную деятельность в течение определенного времени, когда я проповедовал ложь, будучи пропагандистом. И это себе я не прощаю. И полагаю, если я чего-то добился в профессии, то в значительной степени именно по этой причине. Я всегда помню о том, что было. Что касается людей, не могу сказать, что их много. Есть люди, которым я не подам руки. Их не так много. Это пятерка, шестерка. От этого я плохо не сплю. У меня нет ощущения, что у меня тяжелая жизнь. Есть один чудный анекдот о том, как один еврей попал в ад и попросил дьявола показать ему, на что это похоже. Там довольно светло и чисто. Он говорит: «Вот это ад?» — «Да». Потом смотрит, музыка где-то играет. Он говорит: «Вы меня не обманываете? Это и есть ад» — «Да». Потом он увидел, как в котлах кипят люди, на вилах их поднимают. Он говорит: «Так вот это, наверно, ад?» «Нет, нет, это христиане, им это нравится».
— Добрый вечер, Владимир Владимирович. Меня зовут Мария. У меня к вам такой вопрос. Я смотрела вашу передачу «Познер». Интервью с Венедиктовым. Вы сказали, что «Эхо Москвы» — есть действующая оппозиция, что она на лицо. У меня к вам немножко провокационный вопрос в связи с этим, ваша передача, вы не считаете, что она в каком-то смысле…
В. ПОЗНЕР: Понимаю отлично вопрос. Не существует, на мой взгляд, провокационных вопросов. Провокационный вопрос — это вопрос, который вам не нравится. Есть вопросы некорректные. Например, если спросить: «Вы давно перестали бить свою жену?» Если человек скажет «да», значит бил. Это правда. Если посмотреть на состояние СМИ в России, то «Эхо Москвы» стоит особняком в этом смысле. Я говорил Алексею Алексеевичу, что мне бы хотелось, чтобы среди ваших сотрудников был бы кто-то, кто по-другому смотрит. Кроме того, там выступают все. От крайне левых до крайне правых. Это дает возможность послушать этого, того, для себя что-то решить. В большей степени, чем другие. В этом смысле в «Коммерсантъ FM» что-то, в «Бизнес FM», но пионером в этом деле является «Эхо Москвы». Можно сказать, что нет свободы слова? Есть. Это не показуха. Количество слушателей относительно телевидения невелико, если сравнить с федеральными каналами. Конечно, федеральных каналов таких не будет, потому что власть нынешняя опасается независимых СМИ, имеющих большую аудиторию. Надо понимать, что «Эхо Москвы» зависимо. Если взять, это частная станция, и на 75 % она принадлежит «Газпром-Медиа». А «Газпром-Медиа» кому принадлежит? Газпрому. А Газпром кому принадлежит? Значит это политика. И то, что я на экране — это тоже есть политика. Мы все играем в свою игру. У меня есть аудитория, люди, которые меня слышат, это мне важно. Я буду это делать, пока я могу это делать. То же самое «Эхо Москвы» в этом смысле. Ничего провокационного вы не спросили.
— У вас герой выбирается крупным планом. Как он себя чувствует при этом?
