Безрезультатно. У парня серьезный страх публичных выступлений. Две недели общения с товарищами и противоположным полом, конечно, сделали свое дело, но…
У меня тоже такое когда-то было… в детстве, в школе, в прошлом мире. Так давно, что кажется фантазией, но я все еще помню эту жуть, когда ты пять минут набираешься смелости постучаться в дверь кабинета, когда опоздал на урок. Или когда напрочь забываешь строчки стиха, который знал наизусть, и максимум, запинаясь, можешь выдавить из себя название. Ух, я до сих пор помню этого поганого «Розового Слона»!
К счастью, это проходит, чаще всего — бесследно. Достаточно просто обрести побольше уверенности в себе.
В случае Мидории — просто требуется больше времени и больше уверенности, он ведь, частично, в детстве застрял. Вместе с Кочаном капусты. Ух-ох, ну что за детский сад…
— Если что, я подстрахую, слышишь? Никто не застрахован от ошибок, как ты вчера мог увидеть, — я криво ухмыльнулся, потирая кулак, — это нормально.
— …
— Эй, Мидория…
— А? — слабым голосом отозвался тот.
— Ты голосовал за меня, да?
— Д-да…
— А я — за тебя. Прорвемся, не дрейфь.
— Д-да, но т-ты ведь отказался от должности…
— А я и не выдвигал свою кандидатуру, — тут мне надоело торчать перед доской, — Так, все, соберись! Ты представляешь, сколько раз Всемогущий выступал на людях⁈ Ты разве на него не равняешься? Давай, побеждай сам себя, преодолевай пределы, Плюс Ультра!
Подобная агитка стала для Мидории последней каплей (в хорошем смысле), он решительно вздохнул, собрался в кучку, нахмурился — и с размаху, смачно, звонко у**ал себя ладонями по лицу, заставив прыснуть со смеху половину присутствующих.
А потом он сказал и сделал все по красоте, а я стоял рядом и предавался самолюбованию. По крайней мере с психологической помощью этому робкому пареньку я сделал все правильно.
Пока Изуку привыкал к своей новой роли старосты, а я, не желая разделять с ним обязанности, прикидывался шлангом, закончились занятия до полудня. Вместе с ними закончились и отвлекающие меня от тяжелых мыслей внешние раздражители, что было не очень хорошо.
Из запоминающегося на уроках, впрочем, был только час литературы с человеком-бетоном.
На нем нам прививали уважение к специфическим японским вирша… пардон, к традиционной лирической поэзии Страны Восходящего Солнца периода Хэйан. Ну и вычленяли из этих виршей определенные мысли, используя которые Цементос проводил смысловые параллели между философией хайдзинов вроде Мацуо Басе и нашим современным героическим укладом общества.
Занудно звучит? Еще как!
Ну что сказать… во многих академических дисциплинах я преуспевал. Где брал нахрапом и способностями, где стараниями и впечатляющей памятью, где и опыт прошлой жизни помогал. Но вот это все… нет.
Я банально путался между всеми этими хайку, хокку, рэнга, танка, тека и сэнрю, не улавливал философской разницы между поэзией вака и канси, с трудом пробирался сквозь дебри иероглифов, упуская смыслы и намеки. Короче говоря, в упор не видел поэтической красоты упавшего в лужу листа дерева — лишь только дождь, грязюку и что дворник плохо выполняет свои обязанности.
При этом среди нас Юи, Момо, Шото и Тенья были задротами истории и литературы, прямо-таки проталкивая во всех окружающих культурный код самураев. Многие другие ребята вроде Кьеки и Изуку тоже в этом шарили. Поэтому Цементос, видя такой энтузиазм, часто давал нам практические задания.
Что может выступать практическим занятием на уроке по поэзии в форме хайку?
Ответ: составление хайку, чтоб его.
Еще в средней школе в меня с трудом вбили правила составления этих трехстиший — никаких сложных вещей я так и не уловил, только слова-разделители и количество слогов, конкретно в хайку их семнадцать. Двенадцать в первом предложении и пять во втором, ну или пять-семь-пять. Это даже за границей все знают.
В общем, после часа выжимания своего мозга сквозь мелкое ситечко самым приличным, что я породил, было:
