Игорь поднял глаза на Николая. Они смотрели друг на друга с ненавистью. Злость поползла, зажигаясь и в других детских лицах. Все дети стали похожи, объединенные общим чувством неприятия, непонимания большого мира.
Екатерина заметила, что судья подала знак Николаю, и это был не официальный, а личный жест. Она удивилась. Николай отвернулся от Игоря. Напряжение спало. Екатерина внимательно посмотрела на Николая, перевела взгляд на Игоря. Тело Игоря сложилось в послушную позу.
Медленный воздух провинциального города научил Игоря размышлять и облекать мысли в ритмичные формы. Для поэзии нужен покой, и никто кроме Николая не мешал ему. Другие дети относились к его призванию с уважением и частенько выполняли за него грязную работу. Валентина покупала Игорю старинные книги со стихами. Сергей оформлял поэмы сына в самиздатовские брошюры и носил в редакции, не переставая удивляться черствости их работниц. В общем, все складывалось для Игоря хорошо, если бы не появление Николая, который смеялся над ним, над его стихами и делал это так убедительно, что и другие дети заражались его гневной веселостью. В прошлую пятницу случился детский бунт. Игорю пришлось самому чистить отхожее место. Но и этого унижения было мало. Николай перемазал фекалиями ручку дезинфицирующей щетки и спрятал антибактериальные перчатки. И зачем только Николай пришел из Питера? Николай был обаятелен, нравился девочкам, даже Валентина начинала смеяться, когда тот дурачился. Изо рта Николая часто пахло перегаром, его кожа была чуть воспаленная, будто вспаханная бессонной ночью, глаза с красными прожилками, но при этом в нем была сила, хамская сила. Никогда осторожный и аккуратный Игорь не зажигал самолично, без опоры на выверенные слова, такой радости в людях. Почему у Игоря нет такой жажды жизни? Почему Николай никогда не плачет, не сидит, мечтательно уставившись в окно, а постоянно что-то прикручивает, отрывает, кому-то улыбается и тут же грубит. Последней каплей было предательство Эльзы. Три дня назад Игорь увидел счастье и в ее умных глазах. Этот блудливый, ограниченный выродок всегда впереди, хоть на шаг, на один-единственный шаг, но впереди!
Судья громко откашлялась. Зал окунулся в тишину. В воздухе повисла многозначительность.
– Судом присяжных и моей волей решение суда вынесено! Валентина и Сергей Бирюзовые лишаются опекунских прав над семнадцатью несовершеннолетними детьми и отправляются на пять лет в тюрьму строгого режима, – произнесла судья стеклянным голосом.
Екатерина еле сдержала крик. Игорь уставился на раскачивающуюся в ее ухе золотую серьгу. Обвинительница вскочила. Такого мягкого приговора она никак не ожидала. Судья стукнула деревянным молоточком, пресекая какие-либо возражения. Екатерина боялась посмотреть на детей. Сердце билось тараном об грудную клетку. «А что будет с ними? Где теперь они будут жить? Ведь их не оставят одних в доме бывших родительниц?» – пронеслось в голове Екатерины.
Плач толкнул ее в спину. Плакала девочка Женя, пробывшая в интернате совсем недолго, но уже успевшая привязаться к ребятам, к Эльзе. Женя укоризненно посмотрела на Екатерину, женщина опустила глаза. До этого Екатерина точно знала, что поступает правильно, но теперь она ничего не понимала, сомнения и дурные предчувствия раздирали ее…
Екатерина бросилась к судье. Та поднялась.
– Ваша честь, разрешите мне переночевать эту ночь с детьми. Завтра из Москвы приедет профессиональная няня.
Екатерина хотела было привести еще веские доводы, но судья кивнула и стремительно покинула зал.
Дом детства
Екатерина вошла в спальню приемных родительниц. Комната была маленькая и уютная, как спальня Катиной бабушки. Такие же шелковые шторы и мягкое покрывало, такое же скопление старинных безделушек – электронные часы, фигурка танцовщицы, железная лампа с гнущейся шеей, свечка с замурованными ракушками… Екатерина закрыла глаза, всплыли картинки из детства.
Спальня бабушки походила на купе поезда прошлого столетия. В комнате витал аромат шоколада, смешанный с едва уловимым запахом хлорки. На полке возле кровати стояла картонная коробка с конфетами. Бабушка покупала конфеты в старинной кондитерской на улице Воровского. Она признавала только один сорт конфет со смешным названием «Мишка косолапый».
Наталья – бабушка Екатерины любила говорить, глядя на дочку и внучку: «Как матрешки, одна вышла из другой!» – а потом начинала хохотать, раскачивая свое большое душистое тело.
Бабушка была противоречива, одарена фантазией, она придумывала свою жизнь, и каким-то чудесным образом все складывалось именно так, как того хотела эта властная женщина. Несмотря на позорный белый цвет кожи, Наталья была богата и уважаема. Все, что она делала, было ярко, чрезмерно, она жила настоящим и никогда не разрешала себе подолгу задумываться о прошлом. Минувшее имело право шептать, но не говорить в полный голос. Она не захотела апгрейдить свои интеллектуальные способности, дополнительного чипа памяти у нее не было, только собственные, выгоревшие от времени воспоминания.
