Галену не нравится подобное сравнение. Рейна всего лишь собирает человеческие вещи. Она бы никогда не отказалась от образа жизни Сирены ради жизни на земле. Но все же, он не осмеливается озвучить эту мысль. Все-таки, Рейна непредсказуема. Совсем как Налия, мать Эммы.
Как и сама Эмма.
Гален устал от постоянной непредсказуемости событий; он готов обосноваться и направить свою жизнь в спокойное русло. Но, похоже, в мире людей слишком много сложностей, чтобы подобное произошло. Посмотрите, к чему это привело Налию. Она жила среди людей, не переставая скучать по любви и обожанию Грома. Взгляните на Эмму. Она готова сократить свою продолжительность жизни, лишить его возможности провести с ней больше на десяток лет, лишь бы оставаться на земле. Ходить в человеческую школу. Заниматься человеческими делами.
И вспомните о Рейчел. Она была жительницей суши. Но даже одна из самых стойких людей в мире оказалась слишком хрупкой — просто человеком — в конце концов.
Он вздрагивает, обнаруживая, что за ним наблюдает Эмма. Интересно, что же она видит? Может ли она сказать, как ему сейчас горько? Как отчаянно ему хочется рассказать о своих чувствах? И как он боится, что она его отвергнет?
Но похоже, у Эммы имеются свои соображения на этот счет. Все ее лицо выражает собой мольбу — и Гален уже знает, что ему не удастся долго ей противиться, чего бы она не попросила. Он гадает — и сомневается — сможет ли он когда-либо выработать иммунитет к этому выражению на ее лице.
— Я знаю, ты неуютно себя здесь чувствуешь, — мягко говорит она. — Но дело в том, что мне здесь комфортно, Гален. На деле... На самом деле, у меня такое чувство, словно моё место здесь. Я не какой-то странный изгой в Нептуне. Единственный изгой здесь мистер Кеннеди — и он человек.
Ему так и хочется сказать»Твоё место рядом со мной», как бы по-собственнически это не прозвучало. Но ему ничего не удастся с этим поделать. Она ведёт себя, будто это место стало ответом её мечтам. И глубоко внутри, он знает, что спорить с ней бесполезно. Она твёрдо намерилась познакомиться с этим городом.
«Ты не изгой» — вот что он хотел сказать. Он ненавидит себя за то, что прячет настоящие чувства, но чувствует, что сейчас неподходящее время для споров. Если Эмма хочет остаться на какое-то время, так тому и быть.
Он обнимает ее за талию, притягивая к себе, и она уютно устраивается на сгибе его руки, расслабляясь. Но не имеет значения, как близко они находятся друг к другу — кажется, будто между ними возникло новое расстояние. И Гален обнимает ее еще крепче.
Глава 11
Семья Рида такая же дружелюбная, как и он сам, а обеденный стол словно превратился в своего рода центр сцены, где каждый из них по очереди занимает место под светом софита.
Его отец, Ридер Конвей — чистокровная Сирена, с крепким телосложением, проступающим сквозь его фланелевую рубашку, и оливковой кожей, привлекательно сияющей в приглушенном свете столовой. У него такие же голубые глаза, как и у моей матери — ещё больше доказывающие, что цвет глаз Сирен изменяется со временем, проведенным на земле. Я задаюсь вопросом, сколько времени понадобится глазам Галена, чтобы выцвести до голубого. И выдержу ли я, если это с ними произойдет.
Мать Рида, Лорен, без сомнений, человек. Белокурые волосы — судя по всему, кудрявые, — заплетены французской косой, из которой местами выбиваются непокорные прядки. Большие карие глаза, казалось, ничего не упускают из виду, а грушевидную фигуру она приобрела, по-видимому, хорошенько увлекаясь сладостями.
Тоби, девятилетний брат Рида, типичный полукровка — светлые волосы, бледная кожа — и типичная заноза в одном месте, крикливый и шумный младший брат. Я всегда о таком мечтала.
— Рид говорит, у тебя знак трезубца на животе, — обращается Тоби к Галену с таким восхищением, что едва не роняет тарелку с роллами на пол, вместо того, чтобы отдать ее мне в руки
Звон и лязганье столовых приборов прекращается. Мистер Конвей отпивает молока, затем откидывается на спинку стула. Он старается вести себя, как ни в чем не бывало. И безуспешно в этом проигрывает. — Это правда? — спрашивает он.
Гален разрезает очередную картофелину, которую, естественно, есть не собирается. — Это татуировка, — пожимает он плечами.
Внезапно, ужин превращается в игру. Мистер Конвей заинтересован королевским родимым пятном Галена, а Гален не заинтересован ему об этом рассказывать. Прекрасно.
— Вооот блин, — расстроенно протягивает Тоби. — Мы надеялись, что ты настоящий принц Тритона. Их никто здесь прежде не видел.
Гален одаривает его добродушной улыбкой с противоположного края стола. Только я замечаю, как он слегка стискивает челюсть. — Прости, что разочаровал, пескарик.
