Утром с припухшими веками, одурев от выкуренных сигарет, он поставил последнюю точку. Перед ним в беспорядке лежало около двадцати стандартных тетрадных листов. Пол был забросан смятыми комками бумаги.
Генка начал разбирать написанное; читал, углубляясь в каждую строчку, каждую букву, запятую, и выстраивал материал по порядку. «Отличное уголовное дело. Не выкрутишься. Но мы не будем торопиться…" Снова проплывали картины жизни: его, Лехи, Лены, Филина, Ирки, Светы, Ходанича, Хомякова. Перечитывая еще и еще раз, Геннадий делал небольшие поправки, стараясь отчетливо показать путь негодяев от милых безобидных малышей (о детстве Генка знал немного и потому писал коротко, и быстро перешел к тем шестнадцатилетним юношам, какими узнал когда-то) до аномальных в советском обществе людей. "Откуда могли они взяться?» Единого ответа не было. Сегодняшняя жизненная позиция Ходанича и Хомякова сложилась кирпичик за кирпичиком из многих компонентов. Во главу угла Ткачук поставил семью обоих ребят, улицу, большинство "настоящих пацанов" и все остальное, что не позволило вовремя распознать рядом подонков; школу, пропустившую их мимо в слепоте процентомании. К школе Генка отнес педколлектив и комсомольскую организацию. С каким усилием он бился тогда с Хомяковым! Армии он избежал. А институт, где их обликом, как ни странно не интересовались, расставил все точки над и.
По мере "роста" героев, Геннадий изобличал подлость за подлостью, совершенные ими. Облик двух шкурников и всех им подобных получился в конце концов, страшным по своей гадливости, низости, и жалким из-за потери совести, личности, чести, из-за невозвратимости потерянных лучших лет жизни, из-за своей бесполезности что-либо изменить, так как жажда денег навеки-вечные заслонила их. Жалок был Хомяков: трусливая зависимость от Ходанича, обреченность, унизительное бессилие, и ничего этого нельзя было исправить…
Наконец Генка отложил листочки, отвалился на спинку стула, хрустнул пальцами. В соседней комнате зазвенел будильник. "Ого!" – опомнился он и посмотрел на часы, – шесть тридцать. Пора спать. Итак, что я должен теперь сделать? Материал оставляю в таком виде. Никуда не несу".
Отец собирался на работу, громыхал нечаянно задетыми стульями, а Геннадий, довольный сделанным, ложился спать, ставя будильник на двенадцать.
Проснулся от того, что кто-то, как ему показалось, пристально смотрел на него. Однако в комнате никого не было. Будильник прозвенел давно. Геннадий нежился в теплой, мягкой постели. Он давал себе слово, что отсчитает до десяти и вскакивает, делает легкую зарядочку и за дела. Но считал до десяти, до двадцати и продолжал дремать, почему-то оттягивая момент, ругал себя и вспоминал как хорошо было в училище: "Рота, подъем! И через две минуты уже бежишь по морозцу".
Наконец Генка преодолел себя и только потому, что в квартиру позвонили. Он нехотя поднялся, накинул крупнополосатый, как матрац, махровый халат и, шаркая тапочками, побрел открывать дверь, недовольно зевая и бормоча себе под нос.
Дверь распахнулась, и Генка обалдел. На лестничных перилах, развалившись, взгромоздился Ходанич, а прямо перед ним стоял Хомяков – рука в кармане, нога за ногу, в зубах сигарета.
– Привет! Харю мочил?! Собирайся быстренько. Дела огромной важности… вопросы потом.
Ребята, не раздеваясь, прошли в комнату, без приглашения уселись на стулья.
– Пока будешь одеваться, вруби музыку, – попросил Хомяков.
Геннадий оторопел от вопиющей наглости, но снова промолчал, и только крепче сжались его челюсти. Он нарочито долго вставлял кассету в магнитофон и, не говоря ни слова, пошел умываться, также не торопясь, выпил стакан молока, оделся.
– Ну что? Вперед и прямо?
Он был легко одет: осенняя куртка, джинсы, зимние кроссовки, спортивная шапочка, в руке "дипломат". Машина Ходанича стояла за домом. Ребята уселись в нее: впереди рядом с водителем, Геннадий, на заднем сидении – Хомяков.
Машина покатила по обледенелым улочкам. Олег не выезжал на центральную улицу, где в часы пик можно было надолго застрять. Избегая встречи с Генкой взглядом, Олег растягивая фразы, смакуя каждое слово, обстоятельно втолковывая, объяснял, зачем им понадобилась эта поездка.
– Тут работенка в руки плывет, закачаешься. Не буду лить воду! Суть такова: в "Березке" появились шикарные ковры, восточное чудо. Чеки есть, но нам соваться нельзя, засветились, – Олег улыбнулся гадкой улыбкой.
Метров за сто от магазина машина остановилась. Ходанич напутствовал: – Ковер ты узнаешь сразу. Он там единственный такой огромный. Красивый орнамент – маковая долина.
Олег достал из кармана куртки тоненькую пачку, протянул Генке. – Ну, с Богом!
Ткачук спокойно взял ее, положил в карман. Ничего не говоря, хлопнул дверкой и медленно зашагал по направлению к магазину. "Нужно позвонить Светлане: должна быть уже дома, как там родители вчера? А потом? Держитесь гады!!!!"
Геннадий вошел в магазин.
Ходанич закурил.
– Вот и все. Там у него крупная купюра, – он засмеялся, – теперь и ты узнал, что за план у меня был.
