– Я ей талдычу в письме: складывай манатки, бери дочку и приматывайте. Упрошу я начальника. На колени встану. Никуда он не денется, выдаст пропуск. Как миленький. Не изверг же. Заживем. Что, другие лучше нас? А она: "Ты спятил? Я из Сухуми никуда. Зачем?" Ей, видите ли, и там неплохо. А потом: "Ах ты, наивный мальчик. Барашек кудрявый. Не расстраивайся, не надейся, ты – не моя последняя надежда. Тут дяди стихами обо мне, стихами, цветы – машинами. А в отпуске мы сцепились. Такой скандал, врагу не пожелаю. И не выдержал я: "Надо было с первым встречным". -"Вот ты как? – закричала. – Ненавижу тебя!" Выпил я тогда здорово, слабость меня одолела, в глазах мурашки. Да и забыл я сказать что было. Встретил я приятеля Тори – Тариэла, из армии вернулся. "Тори, гамар, мол, как дела?" – "Слюшай, – говорит, – такой я женщин встретил…" Рассказал про жену мою. И врезал я Тори по калгану, да зря, он не виноват. Сошел я вниз, в гараж, «Волжану» выкатил, магнитофон на полную катушку, на кассете, помню, Новиков был, и рванул я прямиком по Эшерскому. Это, старик, где мост через Гумисту. И опять я вру. Не один я был. Лешка со мной. Лешка Чубирин. Погостить приехал. И такая значит петрушка. А он ведь тоже добро выпил. И мы неслись. На спидометре – под семьдесят. Дачки, домики, ветерок в ушах и… банально, но не вписались в поворот. Вспомню и тошно. Хоть бы на мосту, насмерть чтоб. А то столбик бетонный к черту, да заборчик. Пока переворачивались, Лешка тапок потерял. А у меня лишка на руке. Ну, это потом. Лежим мы, машина на боку, я на Лешке. Смех и грех, если б трезвые были и что случись – каюк. А в училище меня строго наказали за развал семьи. А ты, Анжела, спрашиваешь, как дела. Как в сказке, – Лесков нервно провел ладонью по краснеющему лицу. – Ты, старик, тоже хорош. Видел и молчал. А я пропадал. Ты – трус, старик!
Люлин долго с удивлением поглядел на друга и ничего не сказал.
– Не надо, Сережа, – упрекнула Анжела Лескова и виновато улыбнулась. – Валентин тут ни при чем.
– Он не виноват? – Лесков будто только сейчас уловил смысл сказанного и опять озлобленно выкрикнул: – Что не надо? Ты тоже туда? Молодец. Знала, что со зла я, как раз после отказа твоего и тебя любя. А что бы было? Ничего! Слышишь? – Он качнулся вперед, схватился руками за голову. – Ничего, ничего. – Последнее слово он бормотал дрожащим полушепотом.
Люлин вскипел, но сник, смотрел на друга с досадой. Слабости в нем Валентин прежде не подмечал.
– Мальчики! Мальчики, – протестовала Анжела, встревоженная, косила глазами на Лескова. – Что вы, Сережа? Ну-ка, уймитесь. Не то в лоб дам. Праздник сегодня. Выпуск.
– Да, ты права, – сказал Лесков тихо, в раздумье будто, отнял от лица руки. Люлин поразился его бледности. Лесков в растерянности смотрел на девушку. – Похмелье, похмелье, Анжела, – и он неожиданно горько улыбнулся. – Вздор! Чепуха. Причем тут праздник? Устал я. Время усердно, вот и дрянь наваливается. Волю бы мне, волю, – молвил Лесков бесстрастно неизвестно кому. И вдруг заорал, как придурок, вскочил – будто его подбросило: – Дай волю, гад!
Он облокотился на перила балкона, свесил голову, но все слышали его тихий вздох: "Господи, дай сил".
Тишина необитаемого дворика нарушилась звуками музыки – это в глубине садика надрывно залился магнитофон. Люлину, раздраженному какафонией, померещилось в согнутой фигуре друга неразрешимая и еще непонятная им забота. И это мучительное, неясное ожидание чего-то, и потупленный взгляд, и его вскрики и вспышки злости, и смиренные вздохи – все заводило Люлина в тупик. Отчего? Почему? Зачем эти его мучения? Минута длилась долго, казалась неимоверно тягостной. Лесков повернулся, и Люлину удалось поймать его глаза – то, что в них обнаружилось, незабываемо врезалось Валентину в память. В них скользнуло отчаяние. А еще два года назад Лесков никогда б не позволил себе расслабиться. Вспомнилось, как поздним туманным вечером возвращались из увольнения. Шли под дождем, веселые, возбужденные, и Лесков, слегка пьяный, не унимаясь, бубнил: "А веришь, старик. Ничего не страшусь я. Мне бы героем американского вестерна, – и он потряс кулаками, – сокрушу. И морально не задавить меня. Не-ет. Но странно бывает, больно когда видишь, как один благородно, а другой все подленько норовит. Тут сила нужна".
– Грустно с вами, ребята, – вмешалась Анжела. – Пустота и никакой фантазии.
