Вечером я отыскала на чердаке елочные гирлянды, мы натянули их — красную и голубую — в каморке и уселись на койку в позе лотоса. Он надел мои «Леди Булова» и велел открыть глаза, когда, по моему мнению, пройдет тридцать минут.
Задание показалось мне очень простым. Я стала считать тридцать раз по шестьдесят — на сей раз не подведу!
Вскоре это дурацкое занятие мне надоело, я еще посидела, скорчившись, и позвала Хока. Он посмотрел на часы и записал на бумажке время. Потом снял красную гирлянду и велел считать снова.
Через какое-то время все повторилось, только я сидела под красной гирляндой. Я сочла это довольно глупой прелюдией к сексу. Неужели не придумали чего-нибудь поинтересней?
После четвертого раунда Хок сказал:
— Хорошо. Хватит. Под красной и голубой ты назвала двадцать четыре с половиной минуты, под голубой — двадцать семь минут, под красной — тридцать три, без гирлянд — тридцать.
Господи, неужели я опять провалилась? Не смогла даже точно оценить время. Нечего и надеяться на неземное блаженство. Я виновато опустила глаза. Что ж, по крайней мере, я старалась.
— Это наводит меня на мысль, — задумчиво проговорил Хок, — что тебе ничто не поможет.
Я разочарованно побрела наверх в свою одинокую огромную кровать.
Утром Хок сухо сказал:
— Я надеялся обойтись без этого, но, боюсь, ничего не выйдет. Сплавь на сегодня ребенка.
Вернувшись от Анжелы, я помчалась вставлять спираль. Хок ждал меня на койке. На столике стояли кувшин с водой и стакан.
Он услышал мое предупреждающее покашливание и жестом велел лечь рядом. Я скромно потупилась, выполнила приказ и закрыла глаза в ожидании поцелуя.
Он встал и начал рыться в рюкзаке.
— Все в порядке, — прошептала я. — Я уже вставила спираль.
— Что? — Он вытащил маленький пузырек и вылил его содержимое в стакан с водой. — Пей.
— Что это? Экзотическое возбуждающее? — Я отхлебнула.
— ЛСД.
— ЛСД?
— Расслабься и пей.
— Но я не хочу ЛСД.
— А участвовать в Майтхане?
— Конечно, хочу. Но как ЛСД поможет нам трахаться?
— Черт побери! Сколько тебе говорить, что это не траханье? Это не имеет ничего общего с теми отвратительными движениями, к которым ты привыкла!
— Откуда ты знаешь, к чему я привыкла?
— Мне незачем это знать! В том, к чему я пригласил тебя приобщиться, нет и намека на похоть, какую бы форму она ни принимала. Я пытаюсь внушить тебе, что ты — не просто физическое тело, требующее удовлетворения. Ты — женщина. Я — мужчина. Во время Майтханы мы не просто спариваемся — мы уравновешиваем свои противоположности и торжествуем в единстве!
Завороженная такими громкими словами, я залпом допила остальное. Значит, нашей целью не было достижение оргазма?
— Я давно готов для Майтханы. Я делаю все это ради тебя. Хочу, чтобы ты испытала запредельное наслаждение.
Я уставилась на него: что он мне Дал? Никакого эффекта.
— Что-нибудь чувствуешь?
— Нет. Совершенно ничего.
— Ты думаешь, я тебя дурачу? И это не ЛСД?
Я промолчала. В конце концов, не совсем же я идиотка, чтобы всерьез ждать чего-то сверхъестественного от его упражнений?
— У меня столько ЛСД, что можно спускать линкор, — продолжал он. — Прошу тебя, поделись со мной видениями, которые скоро возникнут. Некоторые после принятия дозы спят, некоторые ходят, кто-то фантазирует…
— Больше всего мне нравится твое лицемерие, — холодно ответила я. Кирпичи над головой стали шевелиться, но я не сказала об этом Хоку — нечего выставлять себя на посмешище. Вернется к своим дружкам-дезертирам и будет рассказывать о моих галлюцинациях после стакана чистой воды… Мне показалось, что надо мной уже хохочет весь мир…
— Это не ради забавы. — Неужели я не замечала, что он картавит? И рот у него как у рыбы. — Я покажу тебе скрытую сторону жизни. — Вместо глаз у него ледяные ромбы, а в бороде ползают мохнатые пауки. Да еще и шипят…
— Ты что-нибудь чувствуешь? — прогремел гулкий голос, как прибой в океанской пещере.
— Нет.
Я действительно ничего не чувствовала. У меня не было органов чувств. Телесная оболочка обмякла и спала с меня гниющим, вонючим куском мяса. Я имела к ней такое же отношение, как к отвратительной куче хрящей и мяса, глазеющей на меня льдинами-ромбами.
Я захихикала. Вот умора! Я всю жизнь кормила, одевала это тело и преклонялась перед ним, и все — готово! — оно умерло. Вот потеха!
Кусок жира у стены заискивающе улыбался. Дурак! Не понимает, что тоже мертв. Хотел отправить меня морем в Марокко, но не успел: тоже умер. Труп продает труп! Я стонала от смеха.
