– Да ладно, я не обидчив. С другой стороны, – нахмурился Сол, – ты прав. Ты догадался, что, по-моему, самые «удачные» браки – такие, как наш с Мириам до прошлого вечера, – держатся на чем-то вроде компромисса. Никогда не действовать с максимальной эффективностью, обеспечивать только минимальную рентабельность. Я думаю, что подходящее слово – «совместность».
– Аааррр.
– Вот именно. Ты хочешь сказать, что это тоже шум? Но мы по-разному это воспринимаем, потому что ты – холостяк, а я – женат. То есть был женат. К черту.
– Послушай, – сказал Тефтель, искренне пытаясь помочь, – вы говорите на разных языках. Для тебя «человек» – нечто такое, что можно рассматривать как компьютер. Может, тебе это помогает в работе или еще как. Но Мириам имеет в виду совершенно…
– К черту.
Тефтель замолчал.
– Я бы все-таки выпил, – сказал Сол после паузы.
Карты были уже заброшены, и друзья Шандора методично уничтожали запасы текилы. В комнате на кушетке Кринкл тихо ворковал с одной из студенток.
– Нет, – говорил Кринкл, – нет, Дейву я не судья. И вообще, я перед ним преклоняюсь. Хотя бы из-за того несчастья, которое с ним приключилось.
Улыбка девушки увяла.
– Какой ужас, – сказала она, – что за несчастье?
– Ты разве не слышала? – спросил Кринкл. – Когда Дейв служил в армии, всего-то простым техником, его послали в Оук-Ридж со спецзаданием. Что-то насчет Манхэттенского проекта. Возился со всей этой гадостью и в один прекрасный день хватанул рентгенов{102}. Так что теперь не снимает свинцовых перчаток. – (Девушка сочувственно покачала головой.) – Для пианиста просто кошмар.
Тефтель оставил Сола в обществе бутыли текилы и уже собирался отправиться спать в чулан, когда дверь распахнулась и в квартиру ввалились пятеро моряков срочной службы, каждый из которых был отвратителен по-своему.
– Вот это хаза! – возвестил толстый, сальный матрос, уже потерявший свой берет. – Тот самый бардак, о котором нам говорил кэп.
Жилистый боцман третьего класса оттолкнул его и ввалился в гостиную.
– Ты прав, Сляб, – сказал он, – но даже для здешнего мелководья тут не так чтобы клево. В Неаполе я видел куда более классных телок.
– Эй, что здесь почем? – просипел сквозь аденоиды огромный моряк, сжимавший в руке стеклянную банку с контрабандным бухлом.
– О боже, – простонал Тефтель.
Температура за окном не менялась. В теплице Обада рассеянно ласкала ветки молодой мимозы, прислушиваясь к напеву соков, поднимающихся по стеблю, черновой и неозвученной теме этих хрупких розоватых цветков, предвещающих, согласно примете, урожайный год. Музыка плела сложный узор: в этой фуге упорядоченный орнамент состязался с импровизированным диссонансом вечеринки, временами прорезавшейся пиками и взлетами шумов. Постоянно меняющееся соотношение «сигнал / шум» отбирало у Обады последние калории, и равновесие никак не могло установиться в ее маленькой головке, пока она смотрела на Каллисто, баюкающего птичку. Сейчас, прижимая к себе маленький пушистый комок, Каллисто старался прогнать саму мысль о тепловой смерти. Он искал соответствий. Де Сад, конечно. И Темпл Дрейк, изможденная и отчаявшаяся в маленьком парижском парке в финале «Святилища»{103}. Конечное равновесие. «Ночной лес»{104}. И танго. Любое танго, но, возможно, прежде всего тот тоскливый, печальный танец в «L’Histoire de Soldat»[15] Стравинского. Его мысли снова обратились к прошлому: чем было для них танго после войны, какой потаенный смысл он потерял среди всех этих величавых танцующих манекенов в
– Обада, – позвал он, – у меня болит голова.
