– Кичи лофас а шегитбе{93}, – машинально ответил он и побрел в ванную. – Послушай, – через минуту крикнул он, ни к кому конкретно не обращаясь, – послушай, тут кто-то – или что-то? – спит.
Он потряс девушку за плечо.
– Чё, – отозвалась она.
– Тебе здесь не очень-то удобно, – заметил Тефтель.
– Ну, – согласилась та.
Девушка переползла в душевую кабину, включила холодную воду и, скрестив ноги, села посреди брызг.
– Так-то лучше, – засмеялась она.
– Тефтель, – закричал с кухни Рохас, – тут кто-то лезет в окно. Я подозреваю, что взломщик. Домушник-верхолаз.
– Что ты дергаешься, мы только на четвертом этаже, – ответил Тефтель и прошагал обратно в кухню.
Кто-то косматый и мрачный стоял на пожарной лестнице и скребся в стекло. Тефтель открыл окно.
– А, Сол, – сказал он.
– Ну и погодка, – сказал Сол. Обдав всех брызгами, он залез в кухню. – Ты, я полагаю, уже слышал.
– Мириам от тебя ушла, – сказал Тефтель, – или что-то в этом духе – вот и все, что я слышал.
Внезапный шквал ударов во входную дверь прервал разговор.
– Да заходите вы, – призвал Шандор Рохас.
Дверь открылась, и появились три студентки из Джорджа Вашингтона, все – с философского. Каждая держала в руках трехлитровую бутыль кьянти. Шандор подпрыгнул и помчался в гостиную.
– Мы слышали, здесь вечеринка, – сказала блондинка.
– Свежая кровь, свежая кровь, – заорал Шандор.
Бывший борец за свободу Венгрии, он являл собой хронический случай того, что некоторые критики среднего класса называют «донжуанизмом округа Колумбия».
– Ставьте вино в холодильник, – произнес он, – и с добрым утром.
В зеленом сумраке комнаты шея Обады, склонившейся над большими листами бумаги, напоминала золотистую дугу.
– В юные годы, будучи в Принстоне, – диктовал Каллисто, сооружая птичке гнездо из седых волос на своей груди, – Каллисто выучил мнемоническое правило, помогавшее запомнить законы термодинамики: ты не можешь победить; все ухудшается до того, как улучшится; кто сказал, что вообще что-либо будет улучшаться? В возрасте пятидесяти четырех лет, столкнувшись со взглядами Гиббса на вселенную{96}, он осознал, что студенческая присказка обернулась пророчеством. Тонкая вязь уравнений сложилась в некий образ окончательной и всеобщей тепловой смерти. Разумеется, он всегда знал, что только в теории двигатель или система могут работать со стопроцентным КПД; знал он также и теорему Клаузиуса, которая утверждает, что энтропия изолированной системы постоянно возрастает{97}. Но только после того, как Гиббс и Больцман использовали при обосновании этого принципа методы статистической механики{98}, ужасающий смысл этих утверждений воссиял для него: только тогда он осознал, что изолированная система – галактика, двигатель, человек, культура, что угодно – должна постоянно стремиться к наиболее вероятному состоянию. Так ему пришлось печальной, увядающей осенью своей жизни радикально переоценить все, что он доселе успел узнать; все города, времена года и случайные страсти его дней были теперь озарены новым и неуловимым светом. Но оказался ли он сам на высоте задачи? Опасности упрощающих софизмов были ему известны, и он надеялся, что у него хватит сил не соскользнуть в благодатный декаданс расслабляющего фатализма. Им всегда владел деятельный итальянский пессимизм: подобно Макиавелли, он полагал, что соотношение сил
Вокруг него колебались неясные тени оранжереи – и жалобное сердечко трепетало рядом с его собственным. В ушах девушки как бы контрапунктом к словам Каллисто звучала болтовня птиц, судорожные гудки машин доносились сквозь влажный утренний воздух, сквозь пол пробивались дикие запилы альта Эрла Бостика. Чистоте архитектоники ее мира постоянно угрожали подобные вспышки анархии: разрывы, наросты и скосы, сдвиги и наклоны, – ей приходилось беспрерывно перенастраиваться, чтобы вся структура не обратилась в нагромождение дискретных и бессмысленных сигналов. Каллисто однажды описал этот процесс как вариант «обратной связи»: каждый вечер Обада вползала в сон с чувством опустошения и с отчаянной решимостью не ослаблять бдительности. Даже во время кратких занятий любовью случайное двузвучие их натянутых нервов поглощалось одинокой нотой ее решительности.
