Порпентайн закурил очередную сигарету и закрыл глаза. Все девушки Гудфеллоу были потрясающими. За два с половиной года их партнерства Порпентайн привык к тому, что на правой руке Гудфеллоу регулярно повисает какая-нибудь особа: словно любая европейская столица была для него Маргитом{121} и прибрежный променад растягивался на целый континент. Даже если Гудфеллоу и знал, что половину его жалованья каждый месяц высылают жене в Ливерпуль, он не подавал виду и продолжал как ни в чем не бывало хорохориться. Порпентайн в свое время прочел досье своего нынешнего помощника, но решил, что наличие жены его уж никак не касается. Гудфеллоу с шумом отодвинул стул и на ломаном арабском подозвал официанта:
– Хат финган кава бисуккар, иа велед.
– Гудфеллоу, – сказал Порпентайн, – не напрягайся.
– Иа велед, иа велед, – рычал Гудфеллоу.
Но официант был французом и по-арабски не понимал.
– Э… – произнес Гудфеллоу, – мне кофе.
– И как гостиница? – спросил Порпентайн.
– Первый класс.
Гудфеллоу остановился в отеле «Хедиваль» в семи кварталах от площади. Случилась временная задержка средств, и в нормальных условиях мог жить только один из них. Порпентайн жил у приятеля в турецком квартале.
– Так вот, об этой девице, – продолжил Гудфеллоу. – Вечером в австрийском консульстве прием. Ее спутник, некий Гудфеллоу, славный парень – лингвист, авантюрист, дипломат…
– Имя, – перебил Порпентайн.
– Виктория Рен. Путешествует с семьей,
– Ага.
– Гм… Слишком взвинченный. Надо меньше пить
– Может быть, – отозвался Порпентайн.
Гудфеллоу принесли кофе.
– Сам знаешь, – продолжал Порпентайн, – все равно придется рискнуть. Как обычно.
Гудфеллоу рассеянно улыбнулся и стал помешивать в чашке.
– Я уже принял меры. Жестокая борьба за внимание молодой леди между мной и Бонго-Шафтсбери. Парень совсем идиот. Жаждет увидеть развалины Фив в Луксоре{122}.
– Ясно, – отозвался Порпентайн.
Он встал и накинул ольстер на плечи. Начался дождь. Гудфеллоу протянул напарнику небольшой белый конверт с австрийским гербом на обратной стороне.
– В восемь, я полагаю? – спросил Порпентайн.
– Точно. Ты должен на нее посмотреть.
И тут на Порпентайна, как водится, нашло. Его профессия располагала к одиночеству, а к шуткам (убийственным или нет) не располагала. Так что время от времени, с регулярными промежутками, ему требовалось устраивать клоунаду. «Немного порезвиться», по его собственному выражению. Ему казалось, так он больше похож на человека.
– Я приду с накладными усами, – доложил он Гудфеллоу, – в образе итальянского графа. – Он с почтительным видом поднялся и пожал невидимые пальчики: –
– Придурок, – добродушно сказал Гудфеллоу.
–
Итальянский у него хромал. Слишком уж выпирал просторечный акцент кокни. Английские туристы, стайкой убегавшие от дождя, с любопытством оглянулись на Порпентайна.
– Хватит, – поморщился Гудфеллоу. – Помнится, как-то в Турине…
Но фиглярская натура заставила Порпентайна подпрыгнуть, прищелкнув каблуками; затем он встал в картинную позу, приложил к груди сжатую в кулак руку, а другую вытянул в сторону. «Come io chiedo pietà!»[29]{123} Официант смотрел на него с вымученной улыбкой; дождь разошелся. Гудфеллоу продолжал сидеть и потягивать кофе. Капли стучали по его шлему.
– И сестричка у нее ничего, – продолжал он, глядя, как Порпентайн выделывается на площади. – Звать Милдред. Но ей всего одиннадцать.
