Наконец он почувствовал, что его костюм промокает. Он поднялся, оставил на столике пиастр и мильем и кивнул Порпентайну, который теперь неподвижно за ним наблюдал. На площади не осталось никого, кроме статуи Мухаммеда Али на коне. Сколько раз они стояли вот так, лицом к лицу, неправдоподобно крохотные по вертикали и горизонтали на фоне любой площади и предзакатного неба? Если бы телеологический аргумент{124} основывался только на данном мгновении, этими двумя наверняка можно было бы легко пожертвовать, как второстепенными фигурами, на любом участке шахматной доски Европы. Оба одинакового цвета (хотя один чуть отстал по диагонали из почтения к шефу), оба озирают паркеты любых посольств на предмет следов Противника и лица любых статуй, дабы удостовериться в собственной дееспособности (а может быть, к несчастью, и в собственной человечности); они словно стремились забыть, что любая площадь в Европе, как ее ни расчерчивай, все равно останется неживой. Вскоре оба любезно раскланялись, повернулись и разошлись в противоположные стороны: Гудфеллоу направился в свой отель, а Порпентайн – на рю Рас-эт-Тин в турецкий квартал. До 8:00 он будет обдумывать Ситуацию.
Нынешний расклад не обнадеживал. Сирдар Китченер, новый колониальный герой Англии, недавно одержавший победу при Хартуме, продвинулся на четыреста миль ниже по Белому Нилу{125}, опустошая джунгли. Генерал Маршан, по слухам, болтался поблизости{126}. Британия не желала французского присутствия в долине Нила. Мсье Делькассе{127}, министру иностранных дел вновь сформированного правительства Франции, было все равно, начнется война при столкновении двух армий или нет. А столкнутся они, как все понимали, наверняка. Китченер получил указания не вести наступательных действий и не поддаваться ни на какие провокации. Россия в случае войны поддержит Францию, а у Англии временно возобновились дружественные отношения с Германией, читай – также с Италией и Австрией{128}.
Молдуорпа хлебом не корми, дай устроить бучу, размышлял Порпентайн. Немцу только и нужно, чтобы в конце концов началась война. Не просто маленькая случайная потасовка в ходе борьбы за передел Африки, но бум-тартарары-гип-гоп-аля-улю и шарик в воздухе – Армагеддон для всей Европы. Раньше Порпентайна могло озадачивать, что его оппонент так страстно желает войны. Теперь он стал принимать как должное, что в какой-то момент этой пятнадцатилетней игры в кошки-мышки решил лично предотвратить Армагеддон. Он чувствовал, что такая расстановка сил могла сложиться только в западном мире, где шпионы все реже работали в одиночку и все чаще – сообща, где события 1848 года, а также деятельность анархистов и радикалов по всему континенту доказали, что теперь историю делают массы, а не
Ключевой фигурой для Порпентайна нынче был лорд Кромер, британский генеральный консул в Каире, весьма искусный и достаточно осторожный дипломат{130}: он старался избегать любых необдуманных действий – войны, например. Не готовит ли Молдуорп, скажем, покушение? В общем, следовало съездить в Каир. И самым невинным образом, как же иначе.
