Нерадивый ученик полностью

Но не все можно себе позволить – например, закат в Йоркшире. Порпентайн понял это, когда был еще новичком. К человеку, которого надо убить, или к людям, которым собираешься причинить зло, жалости не испытываешь. К агентам, с которыми работаешь, также должно притягивать лишь смутное esprit de corps[30], и не более. И уж точно запрещено влюбляться. Если, конечно, вы хотите преуспеть в шпионаже. Одному Богу известно, через какую борьбу прошел Порпентайн в ранней юности; но так или иначе он остался верен упомянутому принципу. Взрослея, он приобрел весьма изворотливый ум и был слишком честен, чтобы его скрывать. Он воровал у уличных торговцев, к пятнадцати годам освоил все премудрости карточной игры, мог убежать, когда не стоило ввязываться в драку. В один прекрасный день, крадучись проулками по Лондону середины века, он постиг важнейшее правило «игры ради самой игры», которое неуклонным вектором влекло к 1900 году. Теперь ему казалось, что любой маршрут со всеми ответвлениями от него, аварийными остановками, стокилометровыми уходами от преследования остается случайным и не ведет к конечной цели. Безусловно, это было правильно, неизбежно; но не открывало глубинной истины, поскольку все они действовали не в старой знакомой Европе, а в области, покинутой Богом, в тропиках Дипломатии, чьи границы им запрещалось пересекать. Следовательно, приходилось играть роль идеального английского колониалиста, который, один во всех джунглях, каждое утро бреется, каждый вечер одевается к ужину и свято верит в принцип «во имя святого Георгия никакой пощады врагам». В этом, безусловно, была занятная ирония. Порпентайн скривился. Ведь оба противника – и он, и Молдуорп, – каждый по-своему, позволили себе непростительное: они прониклись местным духом. Так уж вышло, что обоих агентов больше не волновало, на какие правительства они работают. Казалось, что, несмотря на нечеловеческие ухищрения и изворотливость, таким, как они, не под силу избежать Финального Столкновения. Что-то произошло, но что именно или хотя бы когда – поди угадай. В Крыму, в Спишеране{133}, в Хартуме – какая разница? Но внезапно в развитии событий произошло выпадение или скачок: представим, как некто, утомившись от хлопот, донесений в Министерство иностранных дел, парламентских резолюций, ложится в постель и засыпает, а проснувшись, обнаруживает у своих ног призрака, который ухмыляется и вещает всякую абракадабру, – бедняга уверен, что так и должно быть; не потому ли наши герои восприняли грядущий апокалипсис как повод для большого подведения итогов или как возможность окинуть взглядом век уходящий и свои собственные пути?

– Вы так на него похожи, – не умолкала девушка, – ну точно мой дядя Ивлин – высокий, красивый – о! – ничего общего с жителями Лярдвика-на-Фене.

– Ха-ха, – издал в ответ Гудфеллоу.

Услышав в его голосе нотки тоски, Порпентайн стал тщетно размышлять над тем, кто она – почка или цветок; или, может быть, сорванный ветром лепесток, который теперь летит сам по себе. Ответить было трудно – с каждым годом становилось труднее, – и он не знал почему: то ли к нему наконец начала подбираться старость, то ли в ее поколении был какой-то изъян. Его сверстники набухали почками, цвели, а почуяв в воздухе вредоносный дух, складывали лепестки, как некоторые цветы на закате. Есть ли смысл с ней об этом говорить?

– Боже мой, – раздался возглас Гудфеллоу.

Подняв глаза, они увидели изнуренную фигуру в вечернем костюме и как будто с головой рассерженного сокола. Голова загоготала, сохраняя злобное выражение. Виктория прыснула.

– Это Хью! – радостно воскликнула она.

– Он самый, – прозвучал изнутри голос. – Помогите мне снять эту штуку.

Порпентайн проворно вскочил на стул и помог Хью снять маску.

– Хью Бонго-Шафтсбери, – бесцеремонно уточнил Гудфеллоу.

– Хармахис. – Бонго-Шафтсбери показал на глиняную голову сокола. – Бог Гелиополя и верховное божество Нижнего Египта. Вещь подлинная, маска использовалась в древних ритуалах. – Он уселся рядом с Викторией; Гудфеллоу нахмурился. – Буквально значит «Гор в горизонте», изображается также в виде льва с человеческой головой. Как Сфинкс.

– О, – вздохнула Виктория, – Сфинкс.

Она казалась настолько зачарованной, что Порпентайн озадачился: гоже или негоже так восхищаться египетскими богами-полукровками? Ее идеалом должен быть либо мужчина, либо уж настоящий сокол; нечто среднее не годилось.

Они решили не заказывать крепких напитков, а остановиться на фёслауере – вино было без указания года урожая, зато стоило всего десять пиастров.

– Как далеко вы намерены спуститься по Нилу? – спросил Порпентайн. – Мистер Гудфеллоу говорил, что вас интересует Луксор.

– Полагаю, это совершенно неосвоенная территория, сэр, – ответил Бонго-Шафтсбери. – С тех пор как Гребо в девяносто первом году раскопал гробницу фиванских жрецов, там практически не велось серьезных работ. Конечно, стоит посмотреть на пирамиды в Гизе, но все это жутко устарело после того, как лет шестнадцать-семнадцать назад мистер Флиндерс Петри исследовал их вдоль и поперек.