Американский психолог Липер находит свое объяснение этому положению: «…основная трудность состоит в том, что, даже когда имеются субъективно различимые признаки, с помощью которых каждый из нас способен до известной степени определить, испуган он, сердит, страдает от одиночества или переживает что-то еще,
К первым беллетристическим произведениям психоаналитического характера следует отнести «Исповедь» Августина Блаженного (354–430 гг. н. э.), в которой он рассказывает о заблуждениях своей юности. «Исповедь» оказала большое влияние на возникновение и развитие психологической «исповедальной» прозы нового времени, в частности на великого французского мыслителя Ж. Ж. Руссо, который мечтал в своей «Исповеди» (1782) довести искусство психологического самоанализа до уровня самых точных наук того времени. «В известном смысле, — писал он, — я произведу на самом себе те опыты, которые физики производят над воздухом, чтобы знать ежедневные изменения в его состоянии. Я приложу к своей душе барометр, и эти опыты, хорошо налаженные и долгое время повторяемые, могут дать мне результаты, столь же надежные, как и у них». Но, как известно, самое сложное для личности — познать и изменить себя (Руссо, 1935), поскольку, как сказал Геродот: «Судьба человека заключена в его душе».
С тех пор прошло 200 лет, барометр-психометр даже писатели-фантасты еще не придумали, а проблема методов исследования по-прежнему одна из острейших. Чтобы наблюдать и затем описывать проявления собственной психики, человеку нужно как бы раздвоиться: одно его «Я», назовем его «Я-деятель», активно действует, мыслит, радуется, страдает, а другое, назовем его «Я-наблюдатель», в это самое время оценивает, анализирует, контролирует, иными словами, подсматривает за первым. До определенной степени именно так в действительности и раздваивается каждый человек начиная чуть ли не с трехлетнего возраста. Но далеко не все свои психологические процессы мы способны наблюдать. Самонаблюдение ненадежно и по другой причине: есть довольно обширная область переживаний, которые в психологии получили название подсознательных. Мы можем не подозревать о некоторых своих чувствах, стремлениях и мотивах поведения.
Ограниченность научного (вербализуемого, дискурсивного) познания внутреннего мира человека способна привести к мысли о невозможности его познания вообще. «Каждый из нас знает уникальность своего внутреннего мира. Становление каждой уникальной индивидуальности лежит за пределами научных исследований» (Eccles, 1979, р. 144). При самоотчете, который требуется психологу, нужна абсолютная искренность. А это само по себе не так легко. Сравнение даже предельно искренних человеческих документов — писем, дневников, автобиографий — с действительностью почти всегда обнаруживает, что человек невольно искажает то, что происходило на самом деле. Одна из причин заключается в субъективности человеческого восприятия. Мы смотрим на мир сквозь призму своего опыта, своих мыслей и чувств, как говорится, «судим по себе».
Даже Ж. Ж. Руссо, обещавший приложить к своей душе барометр беспристрастного анализа, оказался далеко не столь объективным, как ему самому хотелось и казалось. Его «Исповедь» как образец художественного произведения гениальна, но как психологический протокол неточна. Польский исследователь психологии литературного творчества Парандовский, проанализировавший множество мемуаров и дневников писателей, пришел к выводу, что «абсолютной искренности не существует. Не раз перо останавливается на середине страницы, не раз глаза, смотрящие на слова, не запятнанные ложью, устрашаются тени чужой, неведомой фигуры, которая когда-то в будущем склонится над этими страницами, — достаточно мига такой рефлексии, и чистота внутреннего голоса окажется замутненной. Мы настолько тесно связаны с людьми, настолько тщательно они за нами наблюдают, подслушивают, даже когда мы находимся в полном одиночестве, что все это дает знать о себе, стоит лишь взяться за перо. Как выясняется, что есть вещи, о которых человек никогда не осмелится поведать кому бы то ни было».
