— Кто? — спросил врач.
— Нарисованный человек, что глядит на меня, — Британик.
— Молчи! — приказал Афиней.
Он строго нахмурился. Взяв императора за руку, уложил на кровать.
— Сделай глубокий вдох через нос. Задержи дыхание. Считай до семи. Теперь сделай выдох. Медленно, очень медленно. Через рот.
Пока врач был рядом, Нерон кое-как владел собой. Но потом ему стало хуже. Поэтому Афиней счел необходимым воздействовать на него с помощью магии на расстоянии и приказал изготовить небольшие дощечки, а на них цветными буквами начертать изречения, пробуждающие спокойствие, кротость и силу.
На первой синей и желтой краской — их сочетание придавало спокойствие — было написано:
«Я очень спокоен».
Императору надо было, лежа на спине, смотреть на дощечку.
Потом рабы поднесли другую; несколько минут рассматривал ее больной.
Она сверкала цветами силы. Красные и синие буквы составляли греческое изречение:
«Все силы мои».
Затем фиолетовые и желтые буквы излучали чары красоты:
«Я великолепно пою».
Оранжевый цвет, чередуясь с зеленым, возбуждал веселье:
«Мне улыбается Аполлон».
И наконец следовали красные буквы, только красные. Испытанное, сильное, неотразимое средство внушения:
«Я великий поэт».
Император жадно смотрел на дощечку. Потом по предписанию врача много раз тихо повторял текст:
— Я великий поэт.
Когда раб хотел убрать дощечку, Нерон сказал:
— Погоди.
И читал, твердил без конца:
— Я великий поэт.
Это лечение дало лучшие результаты, чем предыдущее, но лишь на время. О том, чтобы писать или петь, не могло быть и речи. Такие методы воздействия развили в Нероне суеверие. Теперь все приобрело для него какой-то сокровенный смысл. Если он чихал, рабы бежали к солнечным часам посмотреть, прошел ли полдень, потому что чихать перед полуднем к добру, а после полудня не к добру. Он не выходил из дворца, если спотыкался на пороге или нога его зацеплялась за стул. Однажды утром с непокрытой головой примчался он в храм Кастора, прошептал что-то на ухо деревянному божеству, а потом, выбежав на улицу, ждал, что скажет первый встречный, надеясь таким образом получить ответ на свой вопрос. Он боялся кошек, почитал муравьев и пчел, а поскольку лев, по его мнению, приносил счастье, он приказал поставить возле своей кровати мраморного льва. Нерон прямо-таки помешался на предзнаменованиях. Сам не знал уже, что делать и говорить. Его неудержимо влекло совершать магические действа, насылавшие на него все новые и новые беды, а потом приходилось принимать противодействующие меры: целовать грязный камень или на глазах у людей становиться на колени перед собакой, чтобы отвести от себя несчастье.
— Прекращаю занятия магией, потому что она приносит больше вреда, чем пользы, — объявил он придворному врачу, известному методисту критянину Андромаху. — С тобой я вполне откровенен. Кто-то душит во мне песню. Вот в чем беда. Не дает голосу выйти из груди и сковывает поэтический дар. Избавь меня от этого.
— Дело простое, самое главное — режим питания, — сказал Андромах, поборник строгой диеты. — Что такое человек? Мясо и кровь. Ты есть то, чем питаешься. Будешь соблюдать диету и придерживаться моих советов — сделаю из тебя что угодно. Счастливого божественного артиста, каким ты был.
— Я высох, — пожаловался император, — высох и весь горю. Во мне неправильно циркулируют соки. Меня точит бесплодная боль, слезы никогда не выступают на глазах. Голос тусклый, слабый. Слышишь, как я мяукаю? Не могу ни петь, ни плакать. Чувства мои иссякли. Верни их мне.
— Так вот, слушай меня и следуй моим советам. Воздерживайся от фруктов, ибо от них грубеет голос. От яблок становится вялым. Не ешь их больше. Груши вредят груди, а это пагубно для певца. Не притрагивайся к ним. Ни в коем случае не прикасайся к абрикосам. От них покрывается слизью сердце, и ты лишишься способности чувствовать. Инжир, айву, дыни и финики ешь понемногу, а то сладкая лимфа сгустит твою кровь. Чувствовать себя будешь прекрасно, но ничего не создашь.
Нерон последовал советам Андромаха.
— Я толстый, — вскоре сказал он, похлопывая себя по округлившемуся животу, — а хочу быть худым, — и подумал о Британике.
С некоторых пор император растолстел, что явно портило его, так как роста он был ниже среднего, и небольшое брюшко, торчавшее, как у беременной женщины, колыхалось на жалких тощих ножках.
Его стали лечить от тучности. Он с радостью переносил все лишения и соблюдал строгую диету. Любимые кушанья приказал не подавать к столу, иногда целыми днями маковой росинки в рот не брал, лишь вечером выпивал глоток горячей воды. А если принимал участие в пире, потом, чтобы вызвать рвоту, щекотал пером глотку. Кроме того, постоянно держал на столе фиал со рвотным и отпивал по глотку во время еды. Затем врач назначил ему также клизмы, которые применяли египетские жрецы в подражание ибисам и аистам, длинными клювами очищающим себе желудок.
