Нерон быстро худел. Но теперь он жаловался врачу, что тело его тает, грудная клетка опустилась. Тогда Андромах велел, чтобы исторгнуть голос, класть камни ему на грудь. Под их тяжестью император должен был лежать ежедневно по три часа.
По вечерам приходил Терпн, умело посвящавший его в тайны искусства.
— У тебя в лице ни кровинки, — сказал однажды учитель музыки, — поешь чего-нибудь.
— Нет. Давай заниматься.
Нерон ни за что не желал есть. В ожидании успеха наслаждался музыкой. Но глаза его слипались.
— Поспи немного, — посоветовал Терпн императору, который сидя клевал носом.
— Нет, разучим еще одну песню, — сказал Нерон и отпил глоток горячей воды. — Если задремлю, разбуди меня.
— Хорошо, император.
— Разбуди непременно. А если ошибусь, ударь по рукам, побей меня. Понял? Вот этой плеткой.
— Не придется.
— Делаю я успехи? — спросил он, глядя на Терпна усталым взглядом.
— Несомненно, но эта песня пока не ладится. Мизинец плохо гнется. И голос не льется плавно. Возьми кифару. Держи крепче. Повторяй за мной.
Терпн заиграл.
Деревянными пальцами Нерон ударял по струнам. Вдруг он выронил кифару.
— Кто это? — уставившись в одну точку, робко спросил он.
Не видя в комнате никого постороннего, Терпн недоуменно развел руками.
— Это ты? — теперь уже решительно заговорил Нерон. — Сядь прямо. Не отворачивай голову. — Потом умоляюще: — Почему молчишь? Хочешь сбить меня с толку? Я узнал тебя. Ну, выставь из темноты свое худенькое личико. Ведь и так тебя вижу. — Сочувственно: — Жаль мне тебя. Ты такой маленький. Я мог бы тебя растоптать.
Испуганный Терпн выпил чашу вина. А императора, отведя в спальню, оставил одного.
Нерон сидел возле кровати, сердито качая головой:
— Ничтожная тень! Ты никто, а я все.
Рабы за дверью прислушивались.
— Был бы ты сильный, как Геркулес, — со слезами твердил он прерывающимся голосом. — А ты слабый. Не справиться мне с тобой. — И после долгого молчания: — Почему все время поешь?
Он застонал, упав на пол. От ужаса волосы встали дыбом. Он снова видел перед собой брата.
— Британик, я люблю тебя! — кричал он. — А ты меня не любишь.
Он пошарил руками по полу. Схватив стоявшее поблизости блюдо, изо всех сил запустил им в стену.
— Тварь! — хрипел он. — Мерзкая тварь!
На минуту все в комнате замерло. Наступила тишина. Император встал, приказал внести лампы. Но спать ему не хотелось. Лежа в постели, он выпил рвотного и ждал его действия. Двое рабов поддерживали его покрытую испариной голову.
Потом на грудь ему положили камни, под тяжестью которых с трудом вырывались у него стоны и вздохи. Он сжал челюсти. Теперь лицо его стало мертвенно-бледным. Трогательным и страдальческим. Глаза мечтательными, очень усталыми.
Так в бодрствовании провел он ночь.
Сколько можно страдать? Есть предел нашим силам. Страдание, разрастаясь, убивает само себя. Даже тот, кто отчаянно и безысходно бьется в муках, все же не теряет надежды, зная, что боль, став невыносимой, прекратится, выльется во что-то иное. Никто не способен страдать больше человека.
До рассвета промучился Нерон. Потом ему стало вдруг легче. Он перестал думать о жестоком, непреодолимом страхе, отбросил тягостный стыд, от которого искал исцеления, и мысли его обратились к другому.
Он сел в постели. Ему припомнилось, как во время прогулки по Риму он видел в убогом кабачке старуху Локусту, которая готовила из трав и ягод сильные, быстродействующие яды и тайно продавала их там. Многие умирали от ее снадобий, и Локусту заключили в тюрьму.
Затемно, когда все еще спали, император оделся. Вызвал трибуна Юлия Поллиона и приказал, чтобы старую отравительницу отпустили на свободу и она ждала его в своей лачуге. Отдал еще несколько распоряжений. Велел приготовить роскошный обед, на который пригласил государственных мужей, сенаторов и военных, поэтов и Британика.
Потом потихоньку покинул дворец. Было тихое светлое утро. На всем вокруг лежала печать задумчивости и усталости; люди невольно улыбались, наслаждаясь покоем. Виноградные гроздья спешили созреть перед сбором, вбирая в себя последние капельки зноя, и в преющих на солнце розоватых ягодах скапливался сладкий сок, тепловатое вино. Насколько хватало глаз, на небе не видно было ни облачка. Это было молчаливое торжество осени.
Нерон быстро шел к окраине города и уже пересекал горбатые улочки. Каждый камень, каждый дом знал он в том квартале, проведя в нем раньше немало времени. Здесь искал он забвения мыслям, которые не мог произнести вслух, сюда бежал от того, что увидел в императорской спальне, и жаждал любви, щедрой любви. Рим тогда казался ему Афинами, а сам он величайшим поэтом. С тех пор ничего не изменилось. Улицы остались прежними, да и сам он не изменился.
