– Они были довольны, это уж точно. Простые люди любят тебя, считают тебя своим, ценят то, что ты о них думаешь, разделяешь их страсти. Особенно им нравится, что ты поддерживаешь плебейскую команду колесничих – зеленых, а не синих, любимцев аристократов. Ну и конечно, за то, что ты не поскупился на эти игры, как и за то, что призовые жетоны по большей части достались беднякам, а не сенаторам из первых рядов.
– А… о заговоре матери кто-нибудь говорил? Ничего такого не слышала?
– Нет, ни слова.
Акте посмотрела на меня так, будто ожидала, что я разовью эту тему, но я не стал. В официальной версии была поставлена точка, и я не собирался добавлять к ней ни слова. Никаких альтернативных историй… даже для Акте.
Наступил день ритуала первого бритья бороды. Я настоял на том, чтобы это сделала Акте, причем в моей комнате.
– У тебя такие нежные руки, и я тебе доверяю, как никому другому, – сказал я.
Борода у меня была не особо длинная, признаюсь – я ее не раз подравнивал; если бы не подравнивал, уже бы до пупа доросла. Мне нравились короткие бороды, но римлянам не дозволялось их отращивать, разве только варвары могли себе это позволить, но на то они и варвары. О да, еще – философы, но в их случае это было позерством, да и римляне не особо им доверяли. В общем, император должен быть гладко выбрит.
На специальном подносе лежали заранее приготовленные инструменты – стальной нож и бронзовый скребок. Акте взяла нож. Рука у нее слегка подрагивала.
– Не нервничай, успокойся, – сказал я. – Нож в твоей руке у моего горла меня не пугает, я тебе доверяю.
А кому, кроме нее, я мог доверять? Акте распушила мою бороду, как будто все не могла решиться ее срезать.
– Да, кому, как не мне, ее срезать, – сказала она. – Ведь впервые я увидела тебя, когда ты был совсем юным.
– Ага, безбородым юнцом.
– И теперь ты снова станешь если не юным, то безбородым, – сказала Акте и, тяжело вздохнув, начала меня брить.
Когда с бритьем было покончено, я собрал то, что было моей бородой, и сложил в золотую шкатулку, которую должен был отдать Юпитеру. Я опустил крышку. Эта шкатулка символизировала мою юность, которую я теперь, сбрив бороду, должен был принести в дар богам.
Сотни людей собрались на Капитолийском холме, чтобы стать свидетелями возложения золотой шкатулки с моей сбритой бородой к ногам статуи Юпитера. Как и почему такие события привлекают внимание толп? Это было выше моего понимания. Откуда у людей ненасытная жажда подобных официальных мероприятий? А что император? Он обязан удовлетворять их аппетиты.
Теперь я должен был переместиться на свои земли на берегу Тибра неподалеку от Ватиканских полей, где планировал провести ювеналии. Ипподром на время лишился своей публики, ведь все зрелища должны были происходить либо в садах, либо на специально обустроенных театральных площадках, и никаких атлетических выступлений – только искусство. Это была моя первая, но никак не последняя попытка изменить отношение римлян к искусству и драме, и начать я решил с самых влиятельных горожан, а потому настоял на их участии в представлениях.
Прогуливаясь по садам, я с удовольствием замечал небольшие группы репетирующих свои номера людей. В разбитом в низине саду пятнадцать женщин отрабатывали балетный шаг – они двигались медленно и грациозно, подолы их костюмов струились по каменным плитам. О, эти гибкие юные тела, они наклонялись и раскачивались, словно ивовая лоза ранней весной; впрочем, они и были живым воплощением весны. Но, приглядевшись к одной из женщин, я заметил, что лицо ее изрезано морщинами, а из-под шали выбиваются пряди седых волос. И это притом, что двигалась она так же плавно, как остальные.
Рядом словно из ниоткуда возник мой старый друг и учитель танцев Парис:
– Иллюзии, иллюзии, ничто не сравнится с иллюзиями!
– Парис! Ты руководишь постановкой?
Мы практически не виделись с тех пор, как я переехал с виллы тети. Он улыбнулся:
– Все так, занимаюсь балетом, пантомимой и драмой, а музыку и хор оставил другим. – Парис кивнул в сторону пожилой женщины. – Как думаешь, сколько ей лет?
Ее лицо и ее пластика были по противоположные стороны возрастного спектра, и я выбрал точку, что была посередине:
– Пятьдесят?
– Нет, друг мой. Это Элия Кателла, ей восемьдесят.
– О нет, этого не может быть!
– Это правда, слово даю. Если желаешь, я подведу ее к тебе и представлю.
– Нет, не надо ей мешать, пусть занимается. Но признаюсь, я поражен. Должно быть, балет обладает магическим действием наподобие эликсира молодости. Как ты знаешь, я пробовал себя в балете, но не преуспел.
– Нет, я об этом не знал, хотя не удивлен, что ты не достиг вершин в этом искусстве.
– Почему же? Думаешь, я неуклюж?
– О нет, совсем наоборот. Балет слишком медленный для тебя.
– Ты всегда умел подольститься! – хлопнул я Париса по спине.
– Боюсь, таковы издержки императорства – постоянно выслушивать одни лишь похвалы.
– Один мудрый человек как-то мне сказал: захочешь к кому-нибудь подольститься, скажи ему, что терпеть не можешь льстецов.
