– И кто же это был? Хорошо бы знать автора, с удовольствием при случае его процитирую.
– Увы, забыл.
На самом деле я придумал эту мудрость на ходу. Мы покинули сад в низине и вместе прошли на широкое, окруженное кустами мирта пространство. В центре журчал круглый фонтан, украшенный фигурами купающейся Венеры и Нептуна с трезубцем и еще нескольких морских тварей – крабов, морских звезд и осьминогов, – которые словно стремились перебраться через его бортик.
Солнце еще припекало, но, несмотря на жару, с десяток мужчин и женщин репетировали хоровые декламации. Все они были разного возраста, от престарелых, вышедших в отставку консулов и солидных матрон до милых юных созданий.
Я повернулся к Парису:
– Все эти люди определенно желают продемонстрировать свои таланты в пении и драме. Но остальные римляне… Как думаешь, им неинтересно, потому что это чуждые для них развлечения? Или потому, что они от природы лишены вкуса? – И прежде чем Парис успел ответить, добавил: – Хочу понять, так как надеюсь, что смогу научить римлян ценить искусство.
– Вкусы в разных культурах отличаются, – покачал головой Парис. – Трудно пересадить что-то с родной земли в чужой климат.
– Привычки и предпочтения – не фруктовые деревья, способные цвести только на определенной почве и высоте.
– Но они не всегда приживаются в чужих краях. То, что ценит один народ, оставляет равнодушным другой. Людей вообще сложно обратить в другую культуру.
– Но посмотри на всех этих людей… – возразил было я.
– Они здесь, они поют и готовы разыгрывать драму, потому что им приказал император, – сказал Парис.
– Я им не приказывал – я их пригласил.
– Приглашение императора и есть приказ.
Но только не мое, нет, только не мое. Я не хотел быть таким императором – императором, чье приглашение равно принуждению. Я промолчал.
– Ты знаешь, что это правда, – нарушил тишину Парис. – Я же говорю свободно, потому что твой старый наставник обладает особой привилегией – привилегией говорить правду. О чем бы ты меня ни спросил, я всегда постараюсь быть честен.
– Старый ты льстец! – рассмеялся я.
Но признаюсь, хорошо иметь давнего друга, которому можешь доверять. И в то же время я понимал, что Парис мне льстит. Я развернулся и направился в тенистую, обнесенную решеткой беседку, где мужчины репетировали трагедию. Все были в масках. Во время представления я запрещу маски – мы все хотим видеть их лица.
– Снимите маски! – громко сказал я, испугав начинающих актеров.
Они повернулись в мою сторону и один за другим сняли маски – два бывших консула, несколько аристократов и отставной генерал. И у них за спиной стоял Гай Кальпурний Пизон.
– Наконец-то ты решил поучаствовать в драме, – сказал я и жестом подозвал его к себе.
Пизон ослепительно улыбнулся и посмотрел мне в глаза. Этот испытующий взгляд – отличный инструмент, чтобы удерживать внимание публики.
– Цезарь, я выступаю на частных площадках, – сказал он. – Ты же подарил мне шанс испытать, каково играть на публике.
– Эта публика избранная, настоящей ее никак не назовешь, – напомнил я. – И что ты исполняешь?
– Речи Агамемнона по его возвращении в Микены, – ответил Пизон и продекламировал на греческом:
– Великолепно, – сказал я, а сам подумал: «Подача слишком медленная, но он неплох».
– Мне доставляет удовольствие превращаться в кого-то другого, пусть и ненадолго, – признался Пизон.
Будто он мог прочувствовать, какая это мука – быть двумя или тремя разными по своим взглядам людьми одновременно. Но он мне действительно нравился.
– Надо будет как-нибудь вместе порепетировать, – предложил я.
– Почту за честь, – широко улыбнулся Пизон.
«Приглашение императора и есть приказ».
– После фестиваля договоримся о времени.
– Навести меня в Байи, – сказал Пизон. – Моя вилла в твоем полном распоряжении. А репетировать будем на террасе с прекрасным видом на море. Можно даже выбрать «Андромеду», чтобы море тоже поучаствовало.
Байи! Меня слегка передернуло.
– Спасибо за приглашение, – коротко поблагодарил я.
Актеры у нас за спиной повторяли роли, их голоса жужжали, как пчелиный рой. Видит ли каждый из них где-то в глубине сознания себя мифическим героем? Агамемноном, Персеем, Ясоном? Я дарую им возможность, пусть ненадолго, выпустить этих героев из темных глубин на свет.
– Что ж, не буду тебя отвлекать, – сказал я и отпустил Пизона репетировать с остальными.
В противоположной стороне сада платаны предлагали тень и извилистые, посыпанные галькой тропинки для прогулок. Я был весьма доволен, что столько людей репетировали на свежем воздухе, воспользовавшись моим обещанием обеспечить их уроками того или иного вида искусства. Среди гуляющих по платановой роще я сразу по медленной поступи узнал Сенеку. Он был не один.
– Учитель! – окликнул я его.
Сенека обернулся и, увидев меня, поклонился.
