Тут в ее голосе прозвучали искренние грустные нотки. В жизни моей матери было много перемен и крутых поворотов, она на многое шла ради выживания, но образ Германика всегда оставался для нее незапятнанным. Он был единственным человеком, чьим мнением она дорожила и кому хотела бы угодить. У каждого из нас есть кто-то (или что-то), память о ком останется для нас священной.
Далее последовали церемонии возвышения моей матери, но я не особенно их запомнил. Подобные мероприятия мало отличаются одно от другого: свидетели самого высокого ранга; роскошная обстановка; громогласное оглашение эдикта, а затем – застолье с вином.
В этот раз церемонию подпортила дикция Клавдия, но это было не важно, главное – эдикт, а не то, как его оглашают.
Я немного опасался Сенеки и первые дни обучения под его началом нервничал. Он был известным человеком – известным в том мире, с которым я еще не был знаком, ибо мой ограничивался двором и тренировочной площадкой. Рядом с ним я чувствовал себя невежественным мальчишкой. К тому же его выбрала мать, он был ее творением и был близок с ней. Но он всегда держался и говорил спокойно, и постепенно нервное напряжение внутри ослабло, словно тугой узел развязался.
Сенека порадовался моему умению говорить и читать на греческом (Аникет дал мне хорошие базовые знания), и, хотя он делал упор на риторику, мне удалось завоевать его расположение, после того как я перечитал его трактаты и задал несколько уточняющих вопросов. Нет такого скромника, кто остался бы равнодушным к похвалам своих трудов. Превозносил ли я их, чтобы перетянуть Сенеку на свою сторону? Сознательно вряд ли – скорее, инстинктивно. Чтобы выжить, надо уметь нравиться, и чем выше поднимаешься, тем больше способностей такого рода требуется. Я стал сыном императора и должен был в совершенстве овладеть искусством выживания.
Признаюсь, отрывки из трактатов Сенеки «Утешение к Гельвии» и «Утешение к Полибию» заинтересовали меня не из-за пространных рассуждений стоика – мне было интересно узнать, каково выживать в изгнании.
– В ссылке, а не в изгнании, – поправил меня Сенека.
А что, есть разница?
– Ссылка, – пояснил он, – это когда тебя отлучают от конкретного места. Изгнание предполагает еще и лишение гражданских прав, имущества и денег. Так что разница существенная. Как и поэт Овидий, я был сослан, но не изгнан.
– Но ни он, ни ты не могли вернуться в Рим.
– Все верно, – вздохнул Сенека. – И не могли выбирать место ссылки. Мне было приказано отправиться на Корсику.
– Ты писал, что это очень неприятное место – голая бесплодная земля, колючие кустарники и дикие некультурные люди. Но Аникет – он там бывал – рассказывал, что это оживленная римская колония, там хороший климат, и земля вовсе не голая, а очень даже зеленая.
– Для пленника любая земля его неволи бесплодна.
– Если пользоваться поэтическими терминами – да, но какая Корсика в реальности?
– Фактически Аникет прав. Но ландшафт у тебя в голове…
– Настоящий ландшафт, каким он был?
– Очень похож на римский. Корсика ведь не так уж далеко отсюда. Тот же климат, те же деревья, тот же урожай.
– И где ты там жил? Какой была твоя жизнь?
– Я жил в башне.
– В полном одиночестве?
Сенека выпрямился в кресле и расправил тогу у ног.
– Нет, со мной была жена и пятеро рабов.
– Да уж, одинокая жизнь, полная невзгод! – рассмеялся я.
– Как я уже говорил, реальная обстановка отличается от ее восприятия. – Сенека подался вперед. – Мои трактаты – отшлифованные работы, я писал их, решая философские вопросы о том, что важно в этой жизни, а что нет. Ссылка послужила лишь фоном, давшим развитие всем этим мыслям. Там я испытал стоицизм на практике, он помог мне подняться над ситуацией… над любой ситуацией, если уж на то пошло. Ведь в этом и смысл стоицизма – стать выше судьбы.
– Не думаю, что это сработало.
– Это идеал, возможно недостижимый в полной мере.
– То, что ты написал о Корсике… – я на мгновение задумался и не решился назвать его лжецом, – не имеет смысла.
Я хотел вернуться к фактам, потому что только они и представляли для меня интерес.
– О, смысл есть. Нарисуй я Корсику приятным для проживания местом, у Клавдия не было бы основания вернуть меня из ссылки. Согласен? Я пишу не только для моих будущих читателей, но и чтобы повлиять на настоящее… мое настоящее.
Теперь он признал правду. Благодаря трактатам его имя было на слуху достаточно долго, и, когда пришло подходящее время, он вернулся домой. Его труды – не рапорты с описанием Корсики, они – мольба о признании.
– А теперь, молодой человек, обратимся к Демосфену, его «Третьей речи против Филиппа».
И Сенека ловко вернул нас от разговоров о его корсиканском прошлом к нашему настоящему уроку.
