Я уже посещал семейные ужины, но тогда всегда сидел за столом для детей, в то время как девять важных взрослых возлежали на высоких кушетках возле прямоугольного стола с яствами. Теперь я стал важной персоной, и все меня почитали. Для семейного ужина меня облачили в прекрасные одежды из легчайших тканей, а волосы пригладили так, чтобы они напоминали аскетичную прическу Августа. Я надел подаренное Клавдием кольцо и прихватил личную льняную салфетку.
Семейные покои во дворце были настоящим лабиринтом из комнат с низкими потолками, и пребывание там пробуждало самые сокровенные чувства. В трапезном зале, как обычно в таких случаях, расставили в форме подковы три кушетки, а детский стол установили в некотором отдалении. Когда я вошел, мать и Клавдий уже возлежали на кушетке слева от стола. Клавдий, естественно, занимал место хозяина. По его левую руку было место для почетного гостя, и Клавдий жестом предложил мне его занять. Я уже достаточно вырос, и табурет мне не требовался, но, чтобы забраться на кушетку, пришлось цепляться за скользкое покрывало. Наконец я забрался.
– Непростое д-дело, – заметил Клавдий. – Но уверен, ты привыкнешь.
Мне стало неловко оттого, что все поняли – это мой первый официальный ужин. Я почувствовал, что краснею, и просто молча кивнул.
Остальные места заняли сенаторы, а на кушетке справа – для тех, кто пониже статусом, – я увидел учителя, которого мне ранее представила мать. Более или менее устроившись, я заметил, что тарелки все золотые, а салфетки различаются: для Клавдия – окрашены в тирский пурпур, а по краю салфетки для сенаторов идет широкая пурпурная полоса. Кубки были из бесценного полупрозрачного камня. Если упадет на пол… В общем, я бы не хотел такой уронить.
Британник с Октавией сидели за столом для детей. Держались они очень скромно, но Британник время от времени все-таки умудрялся злобно на меня поглядывать. Я же, пользуясь тем, что Октавия сидела понуро, смог ее немного рассмотреть. Признаю – она была вполне симпатичной, просто лицо у нее было какое-то безжизненное. И вот в этот момент меня вдруг осенило: я теперь сын Клавдия, значит она – моя сестра, а вступать в брак с сестрой незаконно! Меня от облегчения словно теплой волной обдало. Я не могу, не должен на ней жениться!
– Я рад в-видеть всех вас за этим столом, – взял слово Клавдий. – Сегодня Нерон в-вошел в нашу семью, это большое событие, отпразднуем его!
Все, как и должно, подняли мурриновые[28] кубки с лучшим вином из Сетии.
– Приветствуем тебя! – воскликнули гости хором.
Затем они увлеклись беседой, а я приглядывался к каждому, стараясь запомнить имя и внешность. Их политические предпочтения или взгляды определить было сложно, поскольку за ужином говорить на такие темы считалось дурным тоном. Хотя, возможно, гости не затевали подобных разговоров из практических целей, ведь среди них могли быть шпионы. Сенека – мой новый наставник – возлежал в нижней части кушетки. Вид у него был так себе, он явно был из тех, кто, сколько ни старается, всегда выглядит помятым и взъерошенным.
Рабы, сменяя друг друга, подходили к столу и наливали вино в кубки. Затем пришел черед блюд. Семейный ужин должен был выглядеть как простая, а не роскошная императорская трапеза, и перемен, соответственно, было всего три. Первые блюда – обычная сельская еда. Наверное, чтобы показать, что император «близок к земле»? Но под конец подали соловьев в розовых лепестках. Такого точно в деревне не сыщешь.
Разговоры за столом плавно перетекали с одной темы на другую. Обсуждали колесничего, который в тот день правил лучше всех других, затем проблемы с друидами в Британии, после друидов – поэзию, а затем (о, как это банально!) погоду.
Мы вкушали поданные с последними блюдами сладкие финики, когда один из сенаторов вдруг выступил с предложением:
– Давайте поговорим о философии! С нами тут за столом прославленный… или снискавший дурную славу… Сенека!
– Очень сомневаюсь, что вопросы философии может обсуждать человек с набитым едой желудком, – ответил Сенека с таким достоинством, что все наверняка забыли о его помятой тоге.
– Но ты ведь стоик? Или я ошибаюсь? – не унимался сенатор. – Правильно ли я понимаю, что стоик остается стоиком при любых обстоятельствах и для стоика внешние обстоятельства – ничто?
– Все несколько сложнее, – ответил Сенека.
– О, да ты овладел умением отстраненности, вся твоя жизнь – тому доказательство. У тебя стоит поучиться.
– Сенека будет наставником Нерона, – взяла слово мать. – И у него действительно есть чему поучиться.
Но тот сенатор был упертым, как осел.
– Ну у кого ж еще?! – закатил он глаза.
– Публий, т-твои выпады оскорбительны д-для нашего гостя, – сказал Клавдий. – Он станет учителем н-нашего сына. Мы его выбрали, и это д-достаточное доказательство того, что мы ему д-доверяем и не сомневаемся в его познаниях.
– А я? – пискнул со своего места за детским столом Британник. – Он будет и моим учителем?
– Нет, у тебя есть свои учителя.
– Детские учителя! Почему у Луция есть этот, а у меня нет?
