Я последовал совету Тигеллина, и по моему распоряжению монетный двор стал чеканить новые монеты с нашими профилями, только в этом варианте мы не смотрели друг на друга – профиль матери служил фоном для моего. Если она и заметила, то никогда об этом не упоминала. А она, конечно, заметила.
Ничто не могло остановить мою мать, она была несгибаемой. Настаивала, чтобы собрания сената проходили на Палатине, где она могла подслушивать, скрываясь за тяжелой занавесью, ведь по закону женщины в курию не допускались; во время правления Клавдия мать принимала послов и сидела в кресле рядом с императором. Когда править стал я, во время приема послов из Армении она предприняла подобную попытку. Дело было так: я увидел, как мать уверенно шагает по проходу, явно намереваясь занять кресло рядом с моим.
– О нет! – воскликнул стоявший рядом со мной Сенека. – Останови ее. Спустись и поприветствуй, а потом выпроводи.
Прислушавшись к его совету, я успел спуститься с помоста в парадном зале до того, как она достигла цели. Я подошел к ней и взял за руку:
– Рад тебя видеть.
С этими словами я развернул ее к местам для публики. По тому, как напряглось ее тело, можно было понять, что она разгневалась, но перечить все же не решилась.
А еще мать пыталась заставить мои покои бюстами генералов, церемониальными мечами, военными мемуарами (включая две посвященные Галльской войне копии) и все в таком духе. К тому же говорили, что на той оскорбительной для меня скульптурной композиции, которую установили в храме Афродизиаса, я был в военной форме.
В итоге я приказал заменить все это статуями греческих атлетов. И какова была реакция матери? Она подарила мне на день рождения бюст Германика, торжественно заявив, что это ценнейшая семейная реликвия.
Я избегал военной формы, но вот тогу из-за необходимости присутствовать на множестве публичных мероприятий приходилось носить гораздо чаще, чем прежде. На своей первой официальной встрече с сенатом, где мне предстояло в общих чертах представить свой политический курс, я должен был выглядеть просто безупречно. Оказалось крайне сложно приручить мои непослушные вьющиеся волосы и причесать их в стиле Августа – с прямой челкой. Мой парикмахер старался изо всех сил – смачивал волосы и тщательно их прилизывал, они темнели и выпрямлялись, но, высыхая, снова светлели и шли волной.
Как бы то ни было, с прямыми волосами или с волнистыми, я предстал перед сенаторами впервые после того, как они признали меня императором. Вообще, сенаторов около шести сотен, но обычно на собрания приходило не больше двухсот. Однако любопытство и желание посмотреть на молодого императора было столь велико, что свободными в курии остались только стоячие места.
На меня были устремлены сотни глаз, я физически ощущал, как они меня оценивают.
Начал я с того, что поблагодарил сенаторов за их благосклонность, затем вознес хвалы истории сената и отдал должное их высокому статусу. После чего поведал им о том, что они и без меня знали: в империи царят мир и процветание (то есть управлять ею – одно удовольствие).
– Мне посчастливилось иметь хороших советников. – Тут я кивнул на Сенеку и Бурра и в сторону консилиума, императорского совета, в который лично отобрал два-три десятка сенаторов и других верных мне людей. – И у меня есть пример достойных правителей, которому я, безусловно, буду следовать. Но в чем вам, несомненно, благоволит судьба, так это в том, что я не принес с собой наследственной вражды, междоусобных войн или семейных распрей. Со мной все новое, без дурных примесей былого.
И я действительно хотел начать свое правление с чистого листа. Прошлое, сотканное из вероломства, было грязным, пусть даже в результате всего этого я и стал императором. Однако лица сенаторов предусмотрительно ничего не выражали.
– Я отказываюсь от того, что ранее было под вопросом. Я не буду втайне рассматривать судебные дела. Я не стану закрывать глаза на подкуп и фаворитизм. Я разделю личное и государственное. И что важнее всего, сенат сохранит за собой свое историческое предназначение.
На последней фразе сенаторы с ликующими воплями повскакивали на ноги.
Вернувшись в императорские покои, я снял тогу, бросил ее на спинку кресла, сел и положил ноги на табурет.
– Ну как? Я справился? – спросил я Сенеку, расслабившись.
– Думаю, все прошло очень даже хорошо. Похоже, они тебе поверили.
– Я говорил правду, с чего им мне не верить?
– При всем уважении, они слышали столько обещаний от стольких императоров, что я не стал бы их судить, появись у них желание подождать и посмотреть, насколько правдивы твои обещания.
Я пожал плечами – пусть ждут. Мои обещания – не пустые слова.
