Неровный край ночи полностью

В программе Т4 надломленные, несовершенные люди зовутся «жизнями, не достойными жизни». Маленьких детей, даже младенцев отнимали у матерей. Если семьи сопротивлялись, у них забирали и других детей, даже здоровых и цельных умом и телом. Или отсылали отцов на войну, на передовые на востоке, чтобы их разорвало на части пулеметной очередью. Епископ фон Гален из Мюнстера назвал программу открытым убийством. И когда преданные ему священники распространили его проповедь, СС забрали троих из этих честных людей и отрезали им головы на городской площади, как кроликам, которых готовят на вертел. Лето 41-го было мрачным. Небо чадило маслянистым смрадом, черное от дыма горящих тел.

– Я знал… – продолжает Антон; одному Богу известно, где он берет силы, чтобы продолжать. – Я знал, что однажды они явятся за нашими детьми. Некоторые наши братья отрицали, что такое может действительно случиться, но где-то в глубине души я знал, что так и будет. Я также знал, что не смогу остановить СС, когда они придут. Так что я просто продолжал жить, как прежде, учить моих малышей и дарить им всю ту любовь, которую мир не мог им дать. И я молился; я умолял Бога денно и нощно пощадить моих учеников – и меня.

Он умолкает. После долгой, напряженнной паузы, Элизабет произносит:

– Вы противостояли им? Когда они наконец пришли?

– Да, мы сделали все, что смогли придумать. Мы умоляли, мы угрожали, мы заслоняли своими телами вход, даже зная, что будет с теми священнослужителями, которые перейдут дорогу фюреру. Но они пришли с оружием… а у братьев, конечно, его не было, – он закрывает глаза, борясь с болью, с ужасными, острыми воспоминаниями, которые врезаются в него. – Но вот, что не дает мне покоя, Элизабет: я сражался не так самозабвенно, как мог бы. Когда настал мой час предстать перед судом – когда ружье уперлось мне в грудь – я выбрал свою жизнь, а не их. Я спас себя, вместо невинных.

Она ничего не говорит. Ее рука дрожит в его руке.

– Но я знал, Элизабет – я знаю, что они делали и продолжают делать с мужчинами, которые носят форму. Эти люди – тоже жертвы, некоторые из них, по крайней мере. Не всех поглотило зло. Некоторые лишь делают то, что спасет их собственных детей от смерти. Зная это, я отступил. Я не сопротивлялся в полную силу, потому что в тот момент я не мог выбрать между своей болью и болью того солдата. Зная я о ней, я отступил. Но это было неверным решением. Теперь я это понимаю; я думал об этом каждый миг моей жизни с тех пор. Я должен был заставить этого человека убить меня. Я должен был каждое его действие превратить в агонию; я должен был напитать его виной. Это был не его выбор – забрать детей, и он не получал удовольствия от этого задания. Но кто пострадал? Кто умер в тот день? Малыши. Те, кого я должен был защищать. Бог, может, простит меня однажды, но я себя никогда не прощу.

Элизабет, похоже, чувствует, что это еще не конец истории. Она мягко сжимает его руку, как бы говоря: «Продолжай».

– После того, как они забрали детей, мой орден был распущен, конечно. Я вернулся домой в Штутгарт и некоторое время жил там с сестрой. Она раньше была монахиней, ее орден тоже разогнали. Мы были утешением друг для друга, но мы оба тосковали о том, что потеряли.

– Затем меня призвали в вермахт. Об этом ты знаешь, я думаю; ты должна была слышать, когда я рассказывал мальчикам. Больше поведать и не о чем, кроме того прыжка над Ригой. Благодаря моей поврежденной спине я избавился от службы в армии, и, получив свободу, я поклялся, что никогда туда не вернусь.

– Твоя спина не повреждена. Ты совершенно здоров.

Несмотря на свою грусть, Антон улыбается.

– Думаю, это было первым моим актом сопротивления. Я чувствовал себя трусом, покидая вермахт, когда столько других честных людей, тоже по принуждению, как и я, оставались. Но вся моя душа, все мое существо восставали против мысли о том, чтобы помогать Партии каким бы то ни было способом. Она забрала у меня все, что я любил. Я никогда не стану ей служить. Они могут убить меня, но служить я не стану.

В этом рассказе он осушил весь свой колодец памяти, он откидывается на спинку дивана, его подбородок опускается на грудь, морщась от отчаяния. Элизабет берет его за руку, приобнимает его.

– Пойдем прогуляемся. Сегодня чудесный день.

Последнее, чего хочется Антону, это быть среди солнечного света и цветов, когда он знает, что потерпел поражение. Он привлек взгляд врага к своему святилищу, и теперь все должно прекратиться. Он думает: «Если я сейчас услышу смех моих детей, мое сердце разорвется; мое сознание вывернется наизнанку, я тут же на месте превращусь в призрака». Но Элизабет тянет его, поднимая на ноги, и ведет к двери. Он не в силах отпустить ее руку, поэтому идет следом.