– Антон, ты не должен…
Но он должен. Они все равно за ним придут. Это лишь вопрос времени, вопрос дыры в расписании. Его уничтожение уже предопределено, как если бы его смерть была высечена в камне. Какое это может теперь иметь значение, раз он под колпаком у Гитлера?
– Антон, твоя рука!
Цепочка от часов врезалась глубоко в кожу Антона, и его пальцы синеют. Дрожащими руками он разматывает цепочку. Элизабет берет его руку в свои и растирает, пока чувствительность не возвращается.
– Послушай, Элизабет. Вот, что мы должны сделать.
– Нет, Антон.
Она чувствует, что последует дальше. Она качает головой, но слабо сопротивляется. Она уже и сама знает, что нужно делать.
– Да, моя дорогая. Послушай меня. Ты с детьми поедешь в Штутгарт. Будете жить у моей сестры.
Он не просил Аниту принять их – этот отчаянный план только что пришел ему в голову – но он и так знает, что сестра не откажет. Она ни за что не отвергнет семью Антона.
– Зачем?
– Там для вас может быть безопаснее.
– Безопаснее, в Штутгарте? Антон…
– Теперь, когда солдаты ходят туда-сюда по этому чертовому туннелю, Унтербойинген уже не тот райский уголок, каким был.
Элизабет снова качает головой, на этот раз с большей твердостью.
– Нет места безопаснее, чем Унтербойинген.
– Значит, безопасных мест больше не осталось. Элизабет, ты же знаешь, что это так.
Он умолкает, пытаясь собраться с мыслями и с силами. Он говорит осторожно:
– Тебя не должно быть здесь, когда…
– Не говори этого. Даже не думай об этом. Если мы куда-то и поедем, то только с тобой.
– Они найдут меня, – СС. Дуло ружья, приставленное к груди. – Они уже знают мое имя. Тот эпизод с аистом был не чем иным, как угрозой. Попыткой заставить замолчать ансамбль и предупредить меня…
Он вздыхает и с силой прижимает пальцы к глазам под стеклами очков. Мысли его путаются, их сложно привести в порядок.
– Мебельщик, должно быть, рассказал им обо мне –
– Если он и ненавидит тебя, – говорит Элизабет решительно, – так это только из-за меня. Я сказала ему, что не предам наш брак. Поэтому он стремится уничтожить нас обоих. Как видишь, вина на мне. Если ты остаешься, то и я остаюсь.
Он берет ее за руки, потеряв дар речи от восхищения ей. Какая сила, какая смелость! Если бы только он был хотя бы вполовину так смел. Он целует ее ладони.
– Это не твоя вина, никогда не вини себя. Но подумай о детях, Элизабет. Наш долг – оберегать их.
Она не пытается спорить; она знает, что он прав.
– Сколько еще времени у нас осталось? Чтобы побыть вместе?
– Я не знаю, но чем скорее ты уедешь, тем лучше. Мы и так ждали уже слишком долго, а ожидание опасно.
Она отводит взгляд, отказываясь верить его словам. Слезы обжигают ее щеки. Но она не спорит.
– Ты сможешь собрать детей в дорогу к завтрашнему утру?
– Думаю, смогу, раз это нужно.
– Хорошо. Я напишу письмо сестре. Ты должна будешь передать его ей, когда вы встретитесь.
Глаза Элизабет вспыхивают.
– Она даже не знает, что мы приедем? Антон…
– Анита примет вас, и с радостью… но она будет рада получить и пару слов от меня. Я хочу попрощаться с ней, прежде чем меня заберут. Она всегда была добра ко мне.
На железнодорожной станции он весело сообщает детям, что они едут навестить тетю Аниту – хотя они никогда раньше с ней не встречались. Они не знают ее.
– Мы скоро опять все будем вместе, – говорит он.
Но он чувствует тяжелый взгляд Ала. Мальчик понимает, когда его обманывают.
Антон пожимает Альберту руку, как взрослому.
– Я горжусь тобой, сынок. Горжусь тем, каким мужчиной ты становишься, каким ты будешь однажды.
Он достает часы из кармана. Альберт берет их, пораженный, и вертит в руках, чтобы отполированная поверхность блестела.
– Мне их дал отец, – говорит Антон. – Теперь они твои.
Ал кивает. Он сжимает часы в кулаке.
– Я постараюсь. Я постараюсь, чтобы ты гордился мной.
Мальчик еле держится, чтобы не расплакаться.
Антон берет его за плечо и наклоняется к самому его уху, чтобы никто, кроме Ала, не слышал.
– Мужчины тоже плачут, сынок. Постоянно. Никогда не стыдись своих чувств. Твои чувства – твой компас. Они ведут тебя к тому, что правильно.
Слезы наконец прорываются и текут потоком по веснушчатым щекам.
– Я не скажу им, что на самом деле происходит, – говорит он, – ни Полу, ни Марии.
– Пока они не будут достаточно взрослыми, чтобы понять.
Он долго обнимает Пола – тот тоже плачет, в его возрасте мальчик еще не научился больше прислушиваться к чувству стыда, чем к печали. Он сгребает Марию в объятия и покрывает поцелуями. Ей грустно с ним расставаться, – так она и говорит, – но глаза у нее сухие. Она похлопывает его по щеке.
– Ты же приедешь к нам в дом нашей тети, да, Vati?
– Конечно, – отвечает он, пока его сердце разбивается вдребезги. – Как только смогу.
