Он не замечает, что поет вслух, пока не оканчивает гимн. Когда последний аккорд эхом отзывается в нефе, он слышит, как финальные слова песни вылетают из его горла, тонкие в сравнении с уверенными гармониями органа. Он замолкает и нехотя убирает руки с клавиш. Он ждет, сидя на скамеечке, смиренный и притихший, но переполненный удовлетворением от испытанного экстаза, неожиданного приближения к Богу.
Когда в церкви снова воцаряется тишина, Эмиль говорит:
– Вы прекрасно поете.
– Спасибо. – Лицо Антона пылает; ему редко доводилось петь перед кем-либо, разве что направлять учеников, чтобы брали верные ноты своими рожками, а это едва ли можно считать пением.
– И играете так, словно были рождены для этого.
Он скромно смеется:
– Я не был для этого рожден, уверяю вас. Но священник моей церкви – я имею в виду, той церкви, которую посещала моя семья, когда я был ребенком, – позволил мне экспериментировать, пока я не научился, как это делается, более-менее.
– Более-менее? – переспрашивает Эмиль, состроив гримасу. – Я буду платить вам десять рейхсмарок в неделю, если вы будете играть во время службы. Это немного, я знаю – и в те недели, когда пожертвования будут невелики, я буду вынужден платить вам и того меньше. Это лучшее, что я могу сейчас предложить. Но если вы согласитесь, герр Штарцман, я уверен, вся деревня будет вам благодарна. Нам необходимо снова слышать звуки нашей музыки.
– Я буду рад, – отвечает он. – И пожалуйста, зовите меня Антоном.
Эмиль потирает руки с деловым видом.
– Что до уроков музыки – в Унтербойингене есть две семьи, которые владеют пианино.
– Так много? Здесь? Кто бы мог подумать, что в этой причудливой старой деревушке найдется такая роскошь как пианино.
– Это представляется маловероятным, я понимаю, но Шнайдеры и Абты довольно зажиточные. Так всегда было. Они благословлены – как это говорится? – старинным состоянием, старыми деньгами,
– И вы считаете, они станут платить за уроки музыки?
– Спросить стоит. Обе семьи, похоже, особое внимание уделяют культурному воспитанию своих малышей. Честно говоря, я недоумеваю, почему они не переехали в Мюнхен или Берлин еще несколько поколений назад. Но, может, они просто считают, что Унтербойинген слишком красив, чтобы покидать его.
Место прелестное. С новой перспективой небольшого заработка Антону нравится деревушка еще сильнее.
– Я поговорю с ними, – подхватывает он с энтузиазмом. – Сегодня же нанесу визит обеим семьям, если только вы не считаете, что лучше подождать.
Отец Эмиль сжимает плечо Антона.
– Дайте-ка я найду карандаш и клочок бумаги. Напишу вам их адреса. Но если вы придете и сыграете на службе завтра, у вас будет шанс сперва впечатлить их демонстрацией ваших способностей.
Антон проводит остаток субботы, копаясь в органе, среди старых теней, пахнущих древним деревом и темной смазкой. Он настраивает, подгоняет, тестирует ноты, пока звук не становится совершенным и чистым, пока он не скользит по пространству церкви Святого Колумбана гладко, как шелковая лента между пальцами.
На следующий день он входит в церковь в окружении своей семьи, он похлопывает Элизабет по руке – она смотрит на него, удивленная этим проявлением привязанности. Он говорит:
– Извини меня, пожалуйста.
– Ты ведь не собираешься снова садиться сзади, – говорит она, – теперь, когда мы женаты.
– Нет. – Он подмигивает детям, а потом, поскольку его переполняет уверенность, подмигивает и жене тоже. – Я буду сидеть впереди всех.
– Антон? Что ты имеешь в виду?
Но он устремляется вперед, оставляя ее вопрос без ответа, прямо по проходу между скамьей к самому сердцу церкви. Он уже проработал с отцом Эмилем все детали: когда ему вступать, какие песни исполнить – и вот, когда настает момент, и неф наполовину заполнен прихожанами, он касается клавиш и поднимает из инструмента каскады и раскаты, хор яркой полнозвучной хвалы Богу. Он не слышит, как у прихожан вырывается восторженный возглас, но он чувствует это, – их разрастающееся удивление и радость, их священный трепет, который он делит с ними в своем согревающемся сердце.
Когда утренняя музыка завершается, и отец Эмиль берет слово с кафедры, он обращается к пастве:
– Мы благословлены тем, что среди нас снова есть музыкант – наш новый сосед, Антон Штарцман, супруг нашей возлюбленной сестры Элизабет.
А в конце службы, когда окончен последний гимн, Антон поднимается со скамейки у органа и находит Элизабет стоящей у подножия ступенек к алтарю. Она держит их детей за руки. Она улыбается ему снизу вверх, с одобрением, с нескрываемой гордостью, и свет ее счастья – самое прекрасное, что он видел с того самого момента, когда повернулся к Риге спиной и отправился маршировать назад.
