На Красных камнях бобры Суленгу перепружили, добрую платинёшку поставили. И в этом месте река вовсе глубокая стала. Ну и завелись в ней караси и лини рослые, и окуни на поглядку. Как стая полосатых подойдёт, так и вода кипит. Одного горбача поймаешь -- второй уже на сковородку не влезает. И щуки огромные есть. С обрыва глянешь в воду -- не то потопленное бревно лежит, не то она, зубастая разбойница, отдыхает.
Подошли на место, и Елим в который раз порадовался:
-- Эхма, любо-дорого глядеть, вон они хатки стоят! Прижились, зубастые, прижились. Дальше не пойдём, чтоб не пужнуть. Нече беспокоить зазря, мастеровых. А то -- по уму-то как сладили! Не как мы, дуралеи, люди ишо называемся, сплошным перехватом плотину ставим и радуемся. А зубастые в трёх местах речку перепружили, одна за другой по ходу течения запруды получились. Одну бы плотину поставили -- выгода, конечно, большая для бобришного народца: разлив широконький, глубина опять же подходящая, а речке каково? Худо бы ей было, худо. За плотиной меля рыбу не пустили бы, а сейчас вот ладом.
Белянка с Кукушей пошли на лужок траву смотреть, а Сердыш с Оляпкой не захотели с ними. Не очень-то они в растениях толмачат. Так-то между всякими травами разницу не шибко чтут, одни у них названия: устели-камень, устели-поле, утри-хвост, даром что, когда хворать начинают, по запаху любую нужную травку найдут, не ошибутся.
Елим достал из притайника удилище черёмуховое и стал снасть налаживать. Успеть надо, хоть рыбки какой словить, а то сейчас Настя Белянку и Кукушу увидит и тотчас же заявится. Объясняй ей потом, отчего с пустыми руками пришли.
Только бухнул поплавок в воду, глядь, а с горы медведица на полный мах катится. Настя, конечно, а по бокам её два медвежонка едва поспевают. Макарка с Миклушей не добежали чуть, остановились в нерешительности, на Талю с опаской глядят. Известно, наказала строго мама, чтобы чужаков сторонились. Сама же Настя наперво к ней и побежала. Взвизгнула радостно и чуть было Талю на траву не свалила -- на дыбки поднялась, лапами приобняла легонько и в лицо лизнула. А сама бурчит, да обиженно так: почему, дескать, так долго не приезжала?
-- Ну, чевой-то?! -- шутейно напустился Елим. -- Про силу свою забыла? Знамо дело, ягоды натрескалась, сейчас и гору свернёшь.
Таля со смехом выбралась из-под тяжёлых лап.
-- А ты, дедушка, говорил -- злая. Вечно сочиняешь! -- смеялась она и гладила Настю по шёрстке.
Сели они рядом друг с дружкой так-то и стали всякой новостью делиться.
Надумал Елим ещё удилище срезать ну и ушёл в черёмуховые заросли. Сколько-то его не было, а приходит, глядит: Макарка и Миклуша с Сердышом воюют, вместе его побороть стараются, а Таля загорает на солнышке. Настя рядышком на животе лежит, растянулась на горячих камнях, греется тоже. То когтистой лапой бок почешет, то пятку скребнёт. Глаза прикрыла и Талю слушает, а поплавка уже и нет нигде, утащила его, видать, хитрая рыба под воду. Вон всё удилище ходуном ходит.
-- Эхма, полоротые, -- ахнул Елим и к удочке кинулся. Потащил, а она -- в дугу, и в воде рыбина золотым боком блеснула.
Настя тут же вскочила, в воду забрела, решила сама улов с крючка снять.
А Таля уже ведёрко приготовила.
-- Деда, -- кричит, -- давай рыбку сюда, а то Настя отнимет.
Старик строго глянул на медведицу.
-- Ну, куды, куды лезешь? -- снял с крюка большущего карася и в ведро положил.
Настя сразу к Тале поворотилась, бодаться стала, ведёрко отымать. А Таля и вовсе дразниться надумала, вытащила карася и говорит:
-- Вот видела какая? А ни за что не получишь. Это на пирог. И не облизывайся даже. Нет, и не думай, не отдам.
Тут и Миклушка с Макаркой тоже углядели рыбу-то...
-- Ну, не вредничайте, -- отбивалась Таля. -- Пирог-то вкуснее.
Отняли всё-таки...
Тут уж все вместе за рыбалку взялись, благо что и рыба про пирог, верно, услышала и старательно на крючок пошла.
Надобно сказать, Мираш давно из тела Сердыша сбежал: отлучиться ему понадобилось. Вместо себя Юльку-косульку прислал. Наказал ей, чтобы всё примечала и всякое слово в памятку складывала. Ну и упредил, чтобы на глаза не попадалась.
Юлька попервости растерялась, слышь-ка, озадачилась. Как, думает, близко подступиться и себя не выдать? Ну и сочинила -- перевернулась Юля в огромную щуку. В эдакую, каких в Суленге сроду не водилось. Росту в ней два метра точно есть, и тулово, словно карасиное -- до того толстое. Встала эта щучина под берегом и на Оляпку как-то странно посмотрела...
Речка сразу сникла, жизни в ней будто не стало. Только что рыбёхи без опаски хребтины из воды выпячивали, спинное перо на солнышке сушили. Плескались весело и кувшинки теребили играючи, за ниточки-стебельки дёргали. А сейчас всякая шувара словно уснула, ни одна травинка не шелохнётся. Тихо по речке стало. Окуни и щуки рыпистые раньше было силой своей бахвалялись: сами, мол, кого хошь слопаем, -- но и те со страху попрятались кто куда. О другой рыбёхе и говорить нечего. Клёв и прекратился совсем.
